Остров, зовущий к себе
- Автор: Мошковский Анатолий Иванович
- Год: 1974
- Язык: русский
- Год: Молодая гвардия
- Жанр: Другая проза
Электронная книга - «Остров, зовущий к себе». Краткое содержание книги:
Анатолий Иванович Мошковский родился в 1925 году в городе Могилеве в семье учителя. В 1948 году он закончил Литературный институт имени А. М. Горького. Печататься начал с 1945 года. Первая книга стихов «Самое дорогое» вышла в 1952 году в издательстве «Молодая гвардия». Затем последовали книги, включающие рассказы и повести: «Полет не отменяется!», «Твоя Антарктида», «Скала и люди», «Три .белоснежных оленя», «Река моя Ангара», «Отцы уходят в океан», «Не опоздай к приливу», «Трава и солнце», «Вызов на дуэль», «Лавина», «Парламентер», «Дельфиний мыс», «Семь дней чудес», «Черные кипарисы». В 1973 году была опубликована повесть «Взрыв у моря».
Главная тема писателя — возмужание человека, поиски себя и своего места в жизни, рождение чувства долга и ответственности за свои поступки, доброта, настоящие и мнимые ценности жизни.
Художественной правдой, этой точностью памяти в сплаве с фантазией, пронизаны повесть и рассказы новой книги. Анатолий Мошковский умеет точно передать ощущение времени, умеет выбрать из надежной кладовой детства самое главное, чтобы читатель вместе с ним почувствовал запах и ритм эпохи, в которой живет герой.
Предвоенное детство из цикла «Штрихи далекого детства» встает со всеми забытыми уже ныне деталями. Это и кусочки «сен-сен», и синяя с воротником футболка, и треугольники с печатью...
Где бы ни происходило действие в рассказах Анатолия Мошковского — в заполярной тундре или на берегу Черного моря, на родине писателя в Белоруссии или на бурной, еще не укрощенной, Ангаре, — везде его герои прежде всего борются за справедливое, лучшее, доброе.
Человеческое общение взрослых в большей мере, чем в детстве, осложнено опытом, который диктует: надо семь, а то и сто раз отмерить, прежде чем один раз отрезать. Детство и юность нетерпеливы и бескомпромиссны. Здесь отношения свободны от поздних наслоений, чисты, не замутнены, и любая неправда, любая несправедливость немедленно, без оглядки и опаски, встречаются в штыки.
Но у подростка еще нет жизненного опыта. Он не знает себя, не умеет порой отличить добро от зла, а еще чаще не умеет достойно поступить, найти «свою точку».
В рассказе «Жил дедушка» четырнадцатилетний паренек слишком поздно начинает понимать своего деда, сожалеть, что при жизни его не сумел быть добрым, щедрым. В рассказе «Южный Крест» Федька пока на поводу у своей старшей сестры, скучной и приземленной Нюськи, но в подростке живет сопротивление ее корыстолюбию и большая мечта, и в них его будущее.
Борьба справедливости и корысти, доверия и скептицизма, истины и лжи, поэзии и прозы и образует основу большинства произведений Анатолия Мошковcкого. Будь это «Река моя Ангара», «Не опоздай к приливу», «Дельфиний мыс», «Вызов на дуэль» или новая книга.
Есть у польского поэта Юлиана Тувима строчки:
— Ведь ничего особенного в ней, никакой она там, казалось бы, не шедевр, не чудо, не взрыв изощренной фантазии, а как поставлена, как вмонтирована в природу! Вы посмотрите, где и как она стоит! И не придумаешь лучше... Единственное решение!
— А по-моему, она и шедевр, — заметил Женя. — Гляньте, как тонко вырезаны эти причелины и подзоры.
— Уговорили, согласен, — сказал Павел Михайлович. Честное слово, нам с вами, вполне современным людям, в меру испорченным наукой, цивилизацией и неверием в сверхъестественные силы, и помолиться на такую не грешно.
Валера вдруг захохотал.
— Тише, — попросил его Женя, поймав кадр своим «Зенитом», — твой шум портит вид часовни! Ни слова, пока я не спустил затвор... — и, сделав снимок, добавил: — А как вокруг красиво! Народ нынче поумнел — что ему боженька? — уезжает из городов в Кижи и другие места в поисках положительных эмоций, тишины и красоты... Красотой лечится, а не только южными курортами и японскими браслетами.
«Ага, опять камушек в Лошадкина!» — отметил про себя Валера и спросил:
— А как вы думаете, плотники, построившие Преображенскую, верили в бога? Ходили с крестами на шее?
— Думаю, что да, — сказал Кирилл, — в те времена маловато было атеистов.
— Что ж, наверно, ты прав, — добавил Женя, — но и вместе с тем подумай: Преображенская такая праздничная, яркая, что меньше всего зовет к христианскому смирению и отрешению от всего земного... Она, если разобраться, сплошное богохульство, а не божий храм!
— Точно! — крикнул Валера, пораженный остротой и необычайностью Жениной догадки. — Сплошное богохульство!
— А ты, Кирилл, согласен с этим? — негромко спросил Павел Михайлович.
— Я? Да не совсем... Все-таки ведь строили-то храм для отправления, как сейчас говорят, религиозного культа. Какое ж тут богохульство?
Валера чуть приуныл: пожалуй, он снова поспешил согласиться, на этот раз с Женей.
— Все было куда сложней, — сказал Павел Михайлович. — Как известно, храмы в Древней Руси строились не только для церковных обрядов, и, конечно же, в Преображенской церкви, как и в других, хранились казна и товары, здесь люди собирались на сходки и выборы старост, отсюда с высокого крыльца, как с трибуны, оглашали царские указы и призывали к защите земель... В общем, этот храм был немножко и общественным клубом, и светским государственным учреждением. Это еще больше подчеркнули плотники и их безымянный для нас гениальный мастер: они создали из сосновых бревен такое, что вызывает скорее чувство радости, гордости за человека, за его талант, ум, за его возможности и его будущее, чем чувство покорности и рабского смирения перед неограниченной властью неба и земли...
«Конечно, это так», — окончательно понял Валера и решил: прежде, чем с кем-то и чем-то соглашаться, нужно самому хорошенько подумать обо всем. Взять Кирилла — он сразу не брякает, не рубит сплеча.
Несколько минут Валера молчал, хотя очень хотелось ему задать один, наверно, очень наивный и смешной вопрос — отец отделывался от него шуткой. Но Валере давно хотелось получить на него серьезный ответ. Задать его сейчас или нет?
Валера помедлил немного и повернулся к Кириллу.
— Ты знаешь, чего я не могу понять? — спросил он. — Как это люди могут верить в какого-то несуществующего бога? И сколько веков верят! Это ж полный абсурд, глупость, идиотизм! Бить поклоны, просить отпущение грехов и вымаливать помощь, целовать икону и крест... До чего ж это нелепо.
— Не так уж нелепо, — ответил Кирилл, — это с первого взгляда кажется, что нелепо.
— Боже мой, да ничего не кажется! — горячо запротестовал Валера. — Никто никогда не видел и не мог видеть бога, кроме больных фанатиков и ненормальных.
— Если б все было так просто. — Павел Михайлович разлохматил своей мягкой рукой Валерины волосы. — Уж так устроен человек, что ему для того чтобы жить, надо во что-то верить, на что-то надеяться, и не на что-то — на лучшее. Ну посуди сам, когда тебе говорят, что здесь ты только в гостях, а там дома, что после земных страданий ты будешь жить настоящей жизнью, — как не поддаться на это не очень сильному духом, не очень сведущему в науках и не очень счастливому человеку? По таким религия била без промаха! Самое больное место выбрала в человеке. А каких великих живописцев, скульпторов и архитекторов призвала она в помощь себе, не скупясь на деньги и обещания, и обрушила всю эту нечеловеческую красоту и мощь искусства на человека, бедного, беззащитного, растерянного в этом запутанном и жестоком мире. Все учла религия, взвесила и точно подогнала под свое учение...