Вампиры не стареют: сказки со свежим привкусом [сборник litres]

Я знаю, что отец был в отчаянии: он поверил своим замерзшим, дрожащим рукам, которые не смогли найти пульс. Возможно, он даже особо не подумал, прежде чем оставить меня там и отправиться на станцию.

Шонин, конечно же, не нужно было проверять мое запястье, чтобы понять, жива ли я. Она чуяла это.

Кома отпустила меня, словно лихорадка, как только она вонзила зубы во внутреннюю часть моего бедра. Бедренная артерия, окруженная мышцами и жиром, – лучший якорь. Ее можно прижать, а значит, сосать быстрее, что, в свою очередь, не оставляет телу шансов осознать, что оно умрет прежде, чем яд заполнит систему кровообращения. Запястье для пробы, горло для осушения, бедро для обращения.

Я чувствовала, как она вытягивает кровь из моего тела, резкий рывок и покачивание – именно таким я представляю себе головокружение, когда встаешь слишком быстро, – только усиленное клыками, намерением и неотвратимостью. Шонин не могла знать, что мое сердце, как и все мои мышцы, было намного слабее, чем у большинства людей. Оно не могло качать кровь достаточно быстро, чтобы яд заполнил меня и вернул к жизни. Не могло без некоторого поощрения.

Всё было мрачно и чисто. Никаких мыслей, только яркая боль и ощущение падения.

А потом жар. И рот, наполненный – больше, чем он мог вместить, – чем-то густым, как патока. Вкус лунного света и меди. Язык, пытающийся достать до зубов или нёба, потерянный. У меня не было тела, только этот рот и эта жидкая масса, наполняющая его. Я начала давиться. Мое горло раскрылось, и поток хлынул вниз. За последние годы я глотала очень мало, вместо этого использовался зонд для питания, но включилась мышечная память. Мой рот опустел, желудок раздулся от крови и желчи, я снова потеряла сознание.

– Тебя не должно быть здесь, – донесся сзади голос Шонин. Я не дергаюсь от ее внезапного появления, как это было прежде, когда она была незнакомой замкнутой девочкой в церкви, а я – неуклюжей старшеклассницей, сидящей у конца скамьи. Мы никогда не говорили с ней, ни разу за все три года, после того как она объявилась здесь воскресным утром, одинокая и сторонящаяся всех. В те первые недели новости о ней распространялись очень быстро, по большей части слухи, как это обычно бывает в маленькой южной общине, где все новое или отличающееся неизменно становится предметом сплетен. Она была то ли сиротой, то ли беглянкой. То ли пила, то ли торговала наркотой. То ли имела ребенка, то ли сделала аборт. У каждого была своя теория, но все они рисовали устрашающий портрет греха и порочности. Все были так сосредоточены на воображаемых ими предысториях, что совершенно упускали из виду (или игнорировали) очевидное: ее благочестие.