Истина существует: Жизнь Андрей Зализняка в рассказах ее участников

ВАУ: Ну вот про вас я знаю, что вам легче говорить, чем понимать. А вот писать или читать вам легче?

ААЗ: Читать легче. Понимать — плохо, прежде всего потому, что нет возможности повторить. В отличие от читать… Так что то общение, которое называется «знать язык», состоит из личностных качеств гораздо сильнее, чем… И поэтому вообще ответ «да» на вопрос о знании языка справедливо могут дать огромное количество людей. А лингвисту зачем это? Ему не больше это надо, чем леснику. Лингвисту зачем знать язык практически?

ВАУ: Вы же мне рассказывали эту замечательную историю — про кого там?

ААЗ: Про Мейе. Это замечательная история. Антуан Мейе, великий… В этой истории, собственно, два эпизода про Антуана Мейе. Мейе — великий французский лингвист, отец, прародитель целой плеяды великих французских лингвистов последующих. Знаменитейший автор работ по десяткам языков. Первоклассных грамматик. Лучшее его описание — это очень краткая характеристика германских языков в целом, замечательная. А началось все с того, что… Ну хорошо, историю рассказывать, так рассказывать. Придется отодвинуться в Париж и рассказать о моих занятиях у великого Рену. Луи Рену, величайший санскритолог, почитаемый в Индии. Из Индии приезжают люди, чтобы учиться в Париже настоящей индийскости! Ну, приезжали: его уже нет в живых. Я имел счастье — это я абсолютно точно говорю — у него поучиться год, год слушать его занятия по санскриту. Но не буду рассказывать, как это было замечательно, это нас далеко заведет. Но рассказываю я ради того, чтобы его линию, его общий облик… Он был человек смущающийся. Контакты его затрудняли и смущали, поэтому он входил и всегда смотрел в землю. И все, что он говорил, самое замечательное, — он говорил полу. Но говорил изумительно: французская ясность, безупречность, не говоря уж о том, что санскрит великолепный. Я целый год слушал его курс Вед. Уже не санскрита — суперсанскрита, так сказать. Можно было задавать вопросы, но практически не нужно было, потому что он все объяснял сам. Сам угадывал, что может быть неясно. И вот наступает лето, последнее занятие года. А слушало его в разные моменты от четырех до шести-семи человек. Одни и те же. И он входит, какой-то такой немножко странный, и, преодолевая какие-то свои смущения, говорит: «Я бы хотел, поскольку у нас сегодня последнее занятие, узнать, кто были мои слушатели». Потрясающе! Нет, чтобы на первом занятии это спросить, и тогда, там, приспосабливать свои темы, если люди тем-то занимаются, заниматься тем-то… На последнем занятии! Чтобы проститься. Под необычайным впечатлением от этого разговора я вернулся к себе в École Normale, к своему сотоварищу по комнате Меттейе, рассказал ему это все. Он сказал: «Как ты не понимаешь! Ну как ты не понимаешь! Ну ты подумай: если бы он спросил вас, кто вы такие, на первом занятии, ведь это же могло бы создать между вами связь! И тогда не исключено, что в какой-нибудь момент кто-нибудь из вас пришел бы на его занятие не потому, что ему интересно, а потому, что неловко не прийти. Неужели ты не понимаешь, что это для него непереносимо?» Вот это я запомнил очень хорошо.