Истина существует: Жизнь Андрей Зализняка в рассказах ее участников

А.А. Зализняк и Вяч.Вс. Иванов, 1961 год

ВАУ: Вот я не помню, была, наверно. По логике вещей, была. Ну, может, еще две фамилии. Но на меня произвела впечатление какая-то такая робость этого объявления и полное ожидание того, что никто не подпишется. Но все-таки подписались, и он читал пропедевтический курс санскрита.

ААЗ: Вам надо дальше перечислять учителей?

ВАУ: Да, конечно.

ААЗ: Ну, надо до какой-то степени назвать Ахманову, которая была там руководительницей работ и прочее. Она, конечно, фигура с несколько двойственным ореолом репутации, но она, конечно, замечательная совершенно. Она многому выучила, открыла, что называется. В частности, представление о том, что надо включаться в западную лингвистику, что-то читать…

ВАУ: Конечно! Это совершенно разные вещи, понимаете ли: сколько она зарезала младенцев и как она знала английский язык. Совершенно великая книга — «Грамматика английского языка»! Великая. По-моему, в ней нет даже ста страниц, или что-то в этом роде.

ААЗ: Да.

ВАУ: Очень полезный «Словарь лингвистических терминов».

ААЗ: Очень полезный, да. Но настоящий многогранный, разносторонний учитель был, конечно, Вячеслав Всеволодович Ивáнов. Тогда еще совершенно молодой в качестве учителя.

ВАУ: Это какой год?..

ААЗ: Ну это я уже был аспирант. Он читал немыслимое количество курсов…

ВАУ: Так, нет. Он вас знал и до вашей поездки во Францию. Откуда-то он знал вас. Потому что он мне вас показал.

ААЗ: Он мне дал список профессоров, которых надо слушать в Париже.

ВАУ: Откуда? Вы какие-то, значит, имели с ним контакты до Франции.

ААЗ: Имел, конечно, да. Я не очень уже помню, когда начались его курсы. Возможно, они начались уже на четвертом курсе, и тогда все сходится… Да, четвертый курс, с четвертого курса я уехал во Францию, это 1956 год… Да, я думаю, что Ивáнов что-то уже читал.

ВАУ: Да, потому что он мне — с большим смыслом и значением — показал вас во дворе университета, где студенты бегали, перебрасывались мячом, я не помню уж, и вы там находились. Я помню даже, в чем вы были: вы были в таком лыжном костюме.

ААЗ: Наверно, да.

ВАУ: Я даже до сих пор не могу понять, почему лыжные костюмы делались из такой ворсистой ткани, которая обледеневала снаружи, потому что каждая ворсинка впитывала в себя воду, и лед, и все. Тем не менее лыжные костюмы делались вот так, никаким плащевым материалом они сверху не обшивались…Он сказал, что вы как раз в ожидании поездки во Францию. Он мне вас показал и сказал: «Вот посмотри…» Или мы тогда еще на «вы» были? Да, наверно, на «вы». Он сказал: «Вот посмотрите и запомните: это очень талантливый студент. Очень талантливый. Вот смотрите и запомните». Никого другого он мне никогда не показывал. Как, знаете, если б я был мальчиком, он бы меня высек при этом, наверное.

ААЗ: Я понимаю, понимаю, да. Чтоб запомнил.

ВАУ: Я помню ваше заявление, что Ивáнов вас обучил следующему: что, если вы поедете в Париж, вы не обращайте внимания на тему курсов, вообще просто игнорируйте, а смотрите только на то, кто читает. И вот есть люди, которые, что бы они ни читали, как бы это ни называлось, — это не имеет никакого значения; этих людей надо ходить и слушать.

ААЗ: Да, я это усвоил очень хорошо. В точности так и было.

ВАУ: И дал список. А вот там были люди, которых вы бы отнесли к категории своих учителей?

ААЗ: Конечно. Но, пожалуй, все-таки, чтобы не уходить навеки так с филологического факультета, я вам назову еще двух не-лингвистов, которые оставили у меня впечатление. Это Радциг и Михальчи. Радциг читал нам курс древнегреческой литературы.

Я услышал уже не помню от кого, от кого-то из поколения моих родителей: «Радциг! Да, он же был уже очень старый!» Он действительно был… передвигался так, сгорбленный, маленький. Внушал необычайное почтение. Голос у него креп, когда он на лекциях начинал петь! Совершенно вдруг — до этого он что-то произносил обычное, а когда греческие цитаты, такая у него сила появлялась.

ВАУ: И, как говорят, пел «Илиаду».

ААЗ: Пел, да. Точно. Экзамен Радцигу сдавал. Я даже не помню, какой мне достался билет… Но так или иначе, «Илиада» там, конечно, была затронута, и я не удержался от того, чтобы ему начать петь начало «Илиады» — и ошибся в слове erísante: пошлейшим образом пропел ему epísante. Более того, я еще норовил произнести Pēlēiadeō — это, конечно… Он так дернулся, поправил меня: Pēlēiadō! Ну, весь остальной разговор после этого был одной сплошной лаской. Он был счастлив.