Пересекая Африку

Люди, которых я послал в деревню, возвратились лишь после полудня. Другие в это время отправились в охотничью экспедицию и принесли зебру. Последовавший за этим пир погасил всякую надежду двинуться в путь до следующего утра, когда мы прошли через топь и переправились через реку, текущую около деревни Ман Комо.

Деревня защищена спереди этой рекой, имеющей 25 футов в ширину и 8 в глубину, а с тыла — обрывистым скалистым холмом, на склоне которого и построена основная часть селения. Многие жители обзавелись в качестве жилищ норами и пещерами в скалах. Доступ к деревне столь труден, а защитить ее так легко, что даже Мирамбо при попытке ограбить жителей был ими отбит.

Вскоре меня уже ждали представители Май Комо; им поручено было потребовать мхонго в 50 доти. Ман Комо слышал-де от людей Мримы Нгомбе, что в Угаре выплачивалось столько же. Очень хорошо зная, что это требование — попытка вымогательства (Ман Комо никогда до того не давали мхонго), я отказался платить что бы то ни было и прочел гонцам лекцию о гостеприимстве. Я сказал им, что, раз они хорошо знали о том, что мы долгое время бродили по джунглям, они должны бы были, собственно, принести нам в подарок еды. Если бы они так сделали, я бы поднес Ман Комо щедрый подарок; но теперь, заверил я их, он от меня не получит даже дюйма ткани.

Двое жителей деревни вызвались за малую плату провести меня к столице Увинзы[120], нашего следующего этапа, по дороге, на которой, как они говорили, мы бы не испытывали трудностей со снабжением. Поэтому я решил идти вперед, и рано утром, когда явились верные своему обещанию проводники, мы сразу же выступили.

Нога моя стала настолько хуже, что я был совсем не способен ходить, а бедный Жасмин так ослаб, нуждаясь в настоящем корме, что не мог выдержать мою тяжесть. Так что я подвесил свой железный стул к шесту, и аскари меня несли.

Урок, данный мною Ман Комо, в сочетании с моим быстрым уходом из его селения, видимо, возымел некоторый эффект. Ибо вскоре после выступления нас догнал один из его сыновей, который обещал, что я получу, буде возвращусь, подарок в виде козы, некоторого количества зерна и помбе. Но я отказался вернуться, так как совсем уже настроился идти дальше.

Идя по дороге вдоль небольшой равнины, лежащей между потоком и подножием холма (северную оконечность которого мы обогнули), мы дошли до горы с таким крутым подъемом, что люди не смогли меня нести и пришлось буквально втягивать меня за руки. С вершины были (видны луга, леса и долины, рассеянные у наших ног и окруженные холмами разного вида и размера. Самые дальние холмы, сказали нам, возвышаются над Танганьикой.

Мы поднялись на этот холм в единственной доступной точке в том направлении, с которого подошли; склоны во многих местах шли вниз так круто, что здоровенные камни, скатываясь через край, с треском рушились сквозь ветви деревьев и не касались земли, пока не опускались в долине внизу.

Начался слепящий дождь, вымочил насквозь всех и вся, покрыл склоны холма бегущей водой — к великому нашему неудобству. И после полудня мы рады были разбить лагерь около маленького скопления хижин с примерно дюжиной обитателей.

Здесь не получить было провизии, но, вместо того чтобы сразу же рвануться вперед, люди отправились на фуражировку, которая задержала нас на три дня. Они вернулись, не достигнув никакого успеха. В течение этих дней я так скверно себя чувствовал, промокнув на холмах и из-за боли в ноге, что это меня совсем избавляло от ощущения голода.

И это, пожалуй, было удачно, так как есть было нечего, кроме одного-единственного пудинга, сохраненного мной на случай встречи в Африке еще одного Рождества.

Бедняга Жасмин совсем обессилел из-за отсутствия зерна для корма. Последним усилием он дотащился до входа в мою палатку, где и лег, истощенный и совсем неспособный двигаться. Не имея никакого корма для несчастной скотины, я решил, что милосерднее будет пустить ослу нулю в голову, так как зрелище его мучений было невыносимым.

Единственный уцелевший теперь осел был полукровкой; он тоже обнаруживал признаки истощения.

Коза моя сделалась совсем ручной и (привыкла спать возле моей кровати. Если ее привязывали где-нибудь в другом месте, она будоражила лагерь непрестанным блеянием, пока ей не позволяли вернуться ко мне.

Людям удавалось находить для себя корни и грибы, и я полагаю, немного муки и зерна; но сам я ничего не ел до вечера третьих суток.

31 января мы охотно покинули это негостеприимное место и пошли вниз по крутому спуску и вдоль узкой долины, по которой бежал извилистый лоток; по обеим сторонам долины лежали многочисленные огороженные и возделанные участки.

Селения располагались высоко в скалах, и жители отказывались иметь с нами какие бы то ни было сношения. Причина этого недружественного поведения была в том, что они не верили в честность наших щелей, много пострадав от работорговли — на них охотились соседние племена, продавая их арабам. Они могли это делать вследствие того, что здесь не существует дружбы между селениями: каждый мелкий хуторок, быть может с полудюжиной семей, утверждает свою независимость.