Любовь в тягость [litres][L'Amore Molesto]

– Что ж, ничего плохого в этом нет. Смеяться хорошо.

Вдова помолчала, прожевала черешню.

– Это твой отец вселил в меня подозрения, – призналась она.

– Мой отец?

Мой отец. Я попыталась поскорее отделаться от ощущения, будто он уже давно здесь, на кухне, наблюдает за нами. Де Ризо объяснила: отец тайком заходил к ней и попросил дать ему знать, если Амалия начнет вести себя безрассудно. И он не впервые обращался к вдове с подобной просьбой. Но в тот раз отец был особенно настойчив.

Я задумалась над тем, что подразумевал отец под безрассудным поведением – что он считал безрассудным, а что нет. Де Ризо, похоже, угадала ход моих мыслей и попробовала растолковать. Под безрассудством можно понимать легкомысленное отношение к жизни, напрасный риск. Отец всего-навсего проявлял заботу, пусть даже они с Амалией и расстались двадцать три года назад. Бедняга по-прежнему желал ей только добра. И он был так любезен, так учтив, так… Вдова подбирала слово, мысленно ворошила все уместные эпитеты. Наконец она произнесла: “…так неприкаян”.

Отец был в своем репертуаре. Хотел показаться обходительным, войти в доверие к Де Ризо. Проявлял заботу, иначе говоря – беспокоился, был настороже. По большому счету, подумала я, никакие расстояния не могли помешать ему услышать смех Амалии. Отец терпеть не мог, когда она смеялась. Считал ее смех чересчур звонким и сочным, деланным, фальшивым. Если дома были посторонние (например, его заказчики, которые регулярно приходили за картинами с уличными беспризорниками, цыганками и вулканами, поросшими соснами), он приказывал маме: “Не вздумай смеяться”. Полагал, что она нарочно выставляет напоказ свою распущенность, желая унизить его. На самом же деле Амалии хотелось быть похожей на женщин с плакатов или обложек журналов сороковых годов – с наигранно счастливыми лицами, – и своим смехом она накладывала звуковую дорожку на эти образы: пухлые накрашенные губы, слепящая улыбка, огонек в глазах. Мама представляла себя одной из тех счастливых женщин и смеялась именно так, как смеялись бы они. Ей было бы сложно придумать себе смех, интонации голоса, жесты, которые муж бы одобрил. Она никогда не могла взять в толк, что он готов вытерпеть, а что – нет. Вот мужчина на улице засмотрелся на нее. Бросил на ходу шутку. Между ним и Амалией вспыхнула искра симпатии. Или, скажем, звонят в дверь. Розы для мамы. Она не отказывается. Наоборот, смеется, принимает цветы, ставит их в вазу из ярко-голубого стекла, бережно расправляет в воде стебли. В те годы, когда она постоянно получала эти таинственные подарки, анонимные знаки внимания (хотя ни для кого не было тайной, что присылает их Казерта, и Амалия это знала), она была молодая, беспечная и воспринимала все как игру, забавлялась. Спускала на лоб кокетливый локон, хлопала ресницами, давала посыльным чаевые, оставляла присланные подарки на виду, словно и вправду могла распоряжаться подобными вещами. Едва заметив подарок, отец в ярости уничтожал его. Он и ее хотел уничтожить, но всегда останавливался в одном лишь шаге от черты, переступи он которую, случилось бы непоправимое. Но его гнев был нешуточным, и каждый раз мы видели маму в крови. Под щебетанье вдовы Де Ризо я прислушивалась к рассказу, звучавшему внутри меня, – про кровь. Кровь в раковине. Кровь течет у Амалии из носа – густо и сильно, она красная, а смешиваясь с водой из-под крана, бледнеет. Кровь на руке, до самого локтя. Мама зажимает рану другой рукой, но из нее тоже бьет кровь, и повсюду остаются длинные багровые следы. Ее кровь – порочна. Все в Амалии казалось моему отцу порочным. Озлобленный, угрюмый и в то же время жадный до удовольствий, вспыльчивый и самовлюбленный, отец не мог вынести того, что она такая веселая и открытая миру, подчас даже игривая. Он во всем усматривал измену. Причем не только супружескую: теперь мне стало ясно, что гораздо больше он боялся другой измены. Я вдруг поняла, что самым страшным для него было попасть во враждебный лагерь, натолкнуться на предательство Амалии, способной перенять ход мыслей, язык, вкусы и пристрастия людей вроде Казерты, – бесчестных, лживых, беспринципных, развратных и гнусных соблазнителей, под которых он вынужден прогибаться. Отец пытался заставить ее вести себя с людьми сдержанно и отчужденно, сторониться их. Но все равно он то и дело впадал в ярость. Ему казалось, что у Амалии слишком звучный и мягкий голос, что движения ее рук – слишком плавные и манящие, а взгляд – слишком живой, искрящийся, едва ли не бесстыдный. Она привлекала к себе мужчин, совсем не стараясь привлечь их, без всяких усилий, без намерения приковать к себе внимание. Она нравилась, даже не желая этого. И за эту свою врожденную притягательность получала от отца удары и пощечины. В ее жестах и взгляде он читал порочные мысли, непристойные стремления и недвусмысленные призывы – лишь бы отвергнуть его, пренебречь им. Образ отца, страдающего, злобного, вечно стоял у меня перед глазами. Сила его гнева поражала. На протяжении десяти с лишним лет я наблюдала, как он топчет букеты роз и кричит, кричит. Сжигает на плите новое платье, которое у мамы хватило смелости принять и потом тайком надеть. От запаха горелой ткани меня мутило. Хотя тогда я открыла окно.