Любовь в тягость [litres][L'Amore Molesto]

– Ты как призрак, – сказал он, глядя на меня без всякой иронии, и стал осушать мне лицо краем рубашки, которая по-прежнему была на нем.

– Ты не виноват, – уверила я его и попросила выключить свет. Мне не хотелось, чтобы он видел меня, и смотреть на него тоже не хотелось. В тот момент, подавленный и в растерянности, он слишком уж напоминал своего отца – по крайней мере, таким я представляла себе Казерту… или он на самом деле был таким сорок лет назад. Это ощущение оказалось настолько сильным и острым, что я собралась было поделиться им с Полледро – прямо здесь, в темноте рассказать ему, какое у него сейчас лицо и до чего оно не похоже на другое лицо, толстощекое и уверенное в себе, которое я наблюдала днем. С помощью слов я хотела вот тут, в кровати, превратить одного из нас, так разительно переменившихся, в персонажа из детства. Нас сближало то, что оба мы стали свидетелями жестокости.

Когда отец узнал, что Амалия тайно встречается с Казертой в погребе – так я думала начать свой рассказ для Полледро, – его вмиг охватила ярость. Он гнался за Амалией по коридору, вниз по лестнице, по улице. Меня обдало запахом масляных красок, когда отец пробежал мимо, и мне тогда показалось, что он и сам весь раскрашен.

Мама бросилась под железнодорожный мост, поскользнулась в луже, отец догнал ее и принялся бить кулаками, давать пощечины, пинать ногами в бока. Решив наконец, что наказания довольно, он привел ее домой всю в крови. Стоило маме попытаться вымолвить хоть слово, он снова начинал бить ее. Долго и пристально я смотрела на маму – перепачканную, истерзанную, – и она тоже долго и пристально смотрела на меня, пока отец рассказывал дяде Филиппо о случившемся. В глазах Амалии читалось удивление: она глядела на меня и словно не понимала, почему все так обернулось. В конце концов я, оглушенная происходящим, решила посмотреть, чем заняты отец с дядей.

Они вышли из дома, и я увидела их в окно: точно два оловянных солдатика, они стояли во дворе и с серьезным видом рассуждали о чем-то, словно держа военный совет. Или как два бумажных солдатика, которых вырезают и наклеивают в альбом, – встали поближе друг к другу, поскольку говорили вполголоса. На отце – сапоги и куртка песочного цвета. Дядя Филиппо одет в зеленый военный мундир, или, может, белый, или черный. И у него с собой пистолет.