Свет в ночи [(о «Преступлении и наказании») Опыт медленного чтения]

Какое тут, не совсем обычное для Достоевского, тща­тельное описание, я сказал бы, выписывание всех подроб­ностей, невольно притягивающее внимание, вынуждающее насторожиться! Достоевский никогда не настаивает на де­талях всуе, никогда не выделяет их напрасно. Здесь же по­являются предварительно красные отвороты на сапогах, а по­том уже их собственник. Таким образом, красная примета получает особое, чрезвычайно важное значение.

Когда Раскольников выпил первый стакан пива, «тотчас же все отлегло, и мысли его прояснели. «Все это вздор, — сказал он с надеждой, — и нечем тут было сущаться! Просто физическое расстройство! Один какой-нибудь стакан пива, кусок сухаря, — и вот, в один миг крепнет ум, яснеет мысль, твердеют намерения! Тьфу, какое все это ничтожество!».

Он уже готов забыть только что испытанное «беско­нечное отвращение», готов приписать его мимолетному фи­зическому расстройству. «Он глядел уже весело, как будто внезапно освободясь от какого-то ужасного бремени». Этим бременем была его совесть, угнетенная злым замыслом, на­вязанным ей самим же Раскольниковым, собиравшимся именно от ее лица вершить свое преступление. После выпи­того пива ему показалось, «что страшная тяжесть спала с его души». «Но даже в эту минуту, — замечает Достоев­ский, — он отдаленно предчувствовал, что вся эта воспри­имчивость к лучшему была тоже болезненной». Как будто бы кто-то обманывал Раскольникова, держал его под нар­козом.

Между тем, приближалась всерешающая встреча, выз­ванная к жизни непричастным греху духовным ядром Рас­кольникова. Она приближалась вопреки тому, кто хотя и находился вне этого светоносного ядра, но все же был крепко сцеплен с Раскольниковым и только что пробовал снова утвердить его в оправдании зла. Этот «кто-то» неви­димо присутствовал тут, совсем близко, и его присутствие можно было бы ощутить, вглядевшись в облик хозяина рас­пивочной, будивший безотчетную тревогу в сердце. В крас­ных камешках на колечке, заложенном Раскольниковым, и в больших красных отворотах на сапогах кабатчика есть что- то родственное. Этой родственности нельзя не уловить, ес­ли вспомнить горестное обращение Раскольникова к само­му себе тотчас после сновидения о замученной лошади, о поправленной, по рецепту студента, природе. «Боже! да не­ужели ж, неужели ж я в самом деле возьму топор, стану бить по голове, размозжу ей череп... буду скользить в липкой теплой крови, взламывать замок, красть и дрожать, пря­таться, весь залитый кровью... с топором... Господи, неуже­ли? Ведь вчера еще, сходя с лестницы, я сам сказал, что это подло, гадко, низко, низко... Ведь меня от одной мысли ная­ву стошнило и в ужас бросило». Раскольников сам не ве­рил, что такая кровавая фантастика произойдет с ним в дей­ствительности. Откуда же взял бы он столько зоркости, чтобы заранее заметить предупреждающие сигналы, явные приметы, говорившие о близком осуществлении зла? Да и кто из нас, зараженных душевным скептицизмом, смеет по­хвастаться большей зоркостью, большим вниманием с соб­ственной жизни, всегда бездонной, таинственной?