Боги молчат. Записки советского военного корреспондента

При всём том происходило и бурное возвеличение советской России, которую солдат своим подвигом на мировую арену вывел и вес ей тут дал. Оружие новое выдумали, не в народе, веками испытанном, а в бомбах и ракетах русскую силу начали видеть. Народ несокрушимый, порывы святые, а вольности нет, и свобода еще туже заарканена. Бомбы грозные, велик вес России в мировых делах, Россия в космос выходит, важные персоны друг друга у власти сменяют, мертвых предшественников, перед которыми они трепетали при их жизни, с места на место перекидывают, но при всём том нет лёта, а есть ползанье, есть Высокая Низь, а в ней о человеке говорят много, но человека не любят и его свободы страшатся, гнут человека, засупонивают и гонят туда, куда он сам по своей воле ни за что не пошел бы.

Но лучше к Суровым вернемся, с ними наша повесть в ногу шла.

Корней после войны долго искал потерявшихся братьев и мать, да печальными были его находки. В маленьком западном городке его привели к могиле тетки Веры и жены Ивана, и тут он удивился: кто-то до него у могилы побывал — тяжелой плитой ее привалил, имена в камне навечно выбил, каменный крест, грубо отесанный поставил. Нашел эту могилу Корней, и с тех пор мучился — кто плиту положил, имена выбил, крест поставил — Марк или Семен? Оба они бесследно исчезли в военном лихолетье. Семен партизанил в родных степях, да там и затерялся, а судьба Марка для Корнея вовсе загадочной была, хоть он и подозревал, что кое-кому она известна. Искал Корней, где земля приняла Ивана, но и тут неудача — не нашел. Долго надеялся, что Семен или Марк объявятся — не объявились. Остро чувствовал, что последний он из сынов Тимофея Сурова и тетки Веры, и много горя это чувство приносило.

Так и прошло полтора десятка лет — быстро прокатилось. Чем старше человек становится, тем скорее для него время идет, а Корней уже был человеком в возрасте, ускорение времени он очень хорошо чувствовал. Через этот большой срок довелось ему попасть в Вену, и всё по тому же делу — Наташу он провожал, а она была позвана в австрийскую столицу два концерта дать. Корней на первом концерте, как всегда до этого, за кулисами сидел, ему там стул поставили. Слушал он Наташину игру и очень ревниво к аплодисментам прислушивался — всегда ему казалось, что маловато публика хлопает, и он в душе клял эту самую публику, как только мог. В действительности же, хоть венская публика и избалованная, все знаменитости выслушавшая, Наташу она принимала очень хорошо, и аплодисментов было на редкость много.