Боги молчат. Записки советского военного корреспондента

За Наташей заехал тот самый человек, что сделал ей полупоклон во время первого концерта. Представляясь, он назвал себя Дживаном. Второе выступление собрало самую блестящую публику, какая только есть в Вене. Играя, Наташа время от времени бросала взгляд за сцену. Там стоял одинокий стул, поставленный для дяди, но Корнея не было. Не появился он и к концу. Дживан дождался, пока Наташа приняла поздравления, и повез ее в гостиницу. Здесь у лифта он откланялся и ушел.

Наташа поднялась к себе. На диване у стены, рядом с дядей Корнеем, сидел маленький человек, похожий на подростка. Корней пошел ей навстречу, обнял за плечи, прижал к себе. У него был тот же тяжелый, гулкий голос, которым он говорил и по телефону.

«Я всё расскажу тебе, Наташенька, всё расскажу. Он еще двенадцать лет после войны был тут. Мы детей растили, о потерянной руке горевали, а он в таком горе, в такой тоске, что подумать страшно, выразить немыслимо».

«Дядюшка, о ком вы?», — вскрикнула побледневшая Наташа. — «Кто в горе, тоске? Кто был тут двенадцать лет?» Корней отвернулся, чужим голосом повторил: «Всё расскажу тебе. А потом мы вместе поплачем. Вот и Коровин с нами поплачет».

Монастырский колокол подает свой густой звук, но извечной тишины горного Тироля поколебать не может. Мягко впитывает она удары колокола, неприметно перемалывает их на своих неслышных жерновах, и вот, уже не удары это и не гул, а нежно звенящий хрустальный ручеек, прокладывающий путь через мир вечного молчания. На своем пути к небу, звуковой ручеек обтекает маленький клочок плодородной земли, погруженный человеческими руками в выбитое в скале углубление, и тоненькую березку, одиноко растущую на этом плодородном островке рядом с огромным камнем, повисшим над пропастью. Деревцо, похожее на тоненькую белотелую невесту, выбрала Наташа, а Корней с племянником Борисом, в три руки, выкопали его и вместе с подмосковной землей в Австрию послали, где Коровин и Дживан посадили над пропастью. С тех пор встречает березка хрустальную струю колокольного напева, трепещет под нежными прикосновениями ветра-шалуна, и низко-низко клонится — вчитывается, вслушивается, всматривается в родные русские слова, выбитые по воле Корнея на камне: