Боги молчат. Записки советского военного корреспондента

Мысль о молчании Бога во всех его образах и выражениях кажется мне надежным убежищем, куда я могу скрыться. Пройдут неведомые, не людьми назначенные сроки, снова заговорит Единое Божественное Многообразие и, следовательно, от меня ничего не требуется, а только готовность принять неотвратимое. Удобно, но я себе этого убежища не дам!

Сегодня или завтра меня заберет Шувалов? Это важно — сегодня или завтра? — а со стороны поглядеть — вовсе не важно, а важно то, что теперь он заберет меня в полном согласии с правилами. Меня возвращают, чтобы я исчез. И в этом есть своя закономерность — неотвратимость исчезновения. Смысл небытия, а может быть и смысл бытия — всякое бытие назначено на исчезновение. Написал это и жгуче протестую. Я не могу исчезнуть, не могу не быть. Меня не будет, но в каком-то новом своем качестве, растворенный во всём и всегда, я останусь вплетенным в жизнь. Исчезнувший, я буду жить и даже действовать. Шувалов, вспоминая обо мне, будет наполняться страхом — это буду я. Юноша, который сейчас еще младенец, обретет первые сомнения и спрашивающе посмотрит вокруг, а я буду рядом с ним, буду шептать ему: не глуши сомнений, верь своему сердцу, с сомнений всё великое начинается. В университетской читальне я стану у того стола, за которым сидел в мои студенческие годы, и тем, что сядут у этого стола, я прошепчу о себе, и им легче будет понять написанное в толстых книгах и отделить в них правду от лжи. Ночью я приду к людям властным, самоуверенным, решающим всё, и они проснутся в страхе и смятении потому, что, зная правду, они знают и меня, а убивая ее, они не могут умертвить меня. Через море пролитой крови, я приду к тем, что кровь эту пролили, и стану у их изголовья, и холодный пот будет струиться по ним, и они будут спрашивать меня, есть ли для них спасение, и я ничего им не отвечу, так как мне нечего им сказать, и я не знаю, почему появляются люди, отвергшие радость делания добра. Я приду в камеру осужденного на смерть за подвиг борьбы, буду держать его руку в своей и шептать ему, что в тысячу раз, в миллион раз подвиг его прекраснее от того, что о нем никто не узнает. Вместе с ним я пойду туда, где убивают, и нас убьют, но мы опять будем везде и повсюду. Я войду в кабинет писателя, стану за его спиной и скажу ему: В мои юные годы я поверил в тебя и полюбил тебя, и мне было страшно узнать, что ты лжешь, что «рот твой искривлен неправдой». Не лукавь сам с собой. Если нет мужества — молчи; молчание может быть подвигом, ложь — никогда. Я буду падать с падающими и подниматься с ними; буду с детьми в их первых мыслях о жизни и с умирающими в их последних мыслях о жизни. Никто не будет знать обо мне, имя мое исчезнет, память обо мне умрет, а я буду в каждой живой душе, и буду твердить, не отступая: не верь, что человек — пробное существо, созданное в насмешку. Не верь!