Боги молчат. Записки советского военного корреспондента

Во втором отделении Корней увидел — Наташа, играючи, плачет, головкой совсем низко к роялю клонится. И хоть не в первый раз такое было, что Наташа слезы на сцене льет, от публики их скрывая, Корнею, как всегда в таких случаях, зареветь захотелось.

Когда кончились вызовы — их было много, но Корней опять думал, что могло бы быть и побольше — Корней Наташу в ее театральную комнату увел, а по пути она ему сказала, что какой-то высокий человек из первого ряда кресел очень пристально на нее смотрел, вроде даже поклонился, и она не знает отчего, но только его взгляд волновал ее, и она сама к нему глазами тянулась. Корней сразу понял, что Наташа плакала не от музыки — он всегда рад был найти постороннее объяснение Наташиным слезам — а от того, что неизвестный человек на нее смотрел непозволительно, и решив, что так оно и есть, Корней страшно рассердился. Почитатели таланта уже ждали Наташу в ее комнате, сам дирижер пришел, и Корней, поймав его за пуговицу, сказал, что какой-то мерзавец сидел в первом ряду, и Наташу подло смущал непристойными взглядами, а от этого она в слезы впала, и что он, Корней, этого не позволит, и если театральное начальство не примет мер, то он второго концерта не допустит. Дирижер не понимал его русской речи, но вежливо кивал головой, соглашаясь с ним. Корней вышел в зал, публика уже расходилась, и найти виновного было нельзя.

Но на другое утро он с ним встретился, и вот как это произошло. Корней и Наташа сидели у себя в гостинице и пили кофе, когда лакей принес визитную карточку. На ней неизвестное им нерусское имя, а на обороте старательно, по-русски, написано, что этот неизвестный человек просит госпожу Сурову принять его по делу. Наташа, прочитав, сразу вскрикнула, что это тот, из первого ряда, а Корней, зная, что интуиция у Наташи точнейшая, мгновенно рассердился и сказал, что он сам с ним поговорит. Действуя больше рукой, он втолковал лакею, чтобы тот провел гостя в маленькую гостиную на этом же этаже. Наташа видела, что дядя очень сердит, хотела остановить его и сказала, что может быть вовсе не нужно видеть этого человека или лучше ей выйти к нему, но Корней только всхрапнул и ничего не ответил — пары разводил. Долгой тренировкой он научился сам себя во всём обслуживать и теперь, подкинув вверх пиджак, он на лету продел в рукав свою единственную руку, потом той же рукой натянул пиджак на безручное плечо и только потом сказал племяннице: