Боги молчат. Записки советского военного корреспондента
- Автор: (Голубовский) Михаил Соловьев
- Год: 2021
- Язык: русский
- Год: Алетейя
- ISBN: 978-5-00165-323-3
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Боги молчат. Записки советского военного корреспондента». Краткое содержание книги:
Вторая часть книги содержит написанные в эмиграции воспоминания автора о его деятельности военного корреспондента, об обстановке в Красной Армии в конце 1930-х гг., Финской войне и начале Великой Отечественной войны.
В формате PDF A4 сохранен издательский макет.
Стараюсь спокойно ждать, но это вовсе не легко. Может быть, в эту минуту Бенсон подписывает приказ о моей выдаче, и Шувалов телефонирует в Вену, требуя конвой, который доставит меня к своим. Так должно быть, но как трудно принять спокойно то, что должно быть! Разумом приемлю, душой отвергаю. Если бы кто-нибудь научил меня поставить разум и чувства в ряд, построить их и выровнять! Ведь разумно рассуждая, я исчерпал себя. Представим себе невероятное — я остаюсь жить. Допустим даже, что на родине, в прежнем своем состоянии, но с тем новым пониманием, которое дала мне война. После войны Россия надолго, на десятилетия, погрузится во тьму еще туже завинченной подчиненности. Я задохся бы в ней и если не сошел с ума, то наложил бы на себя руки. Наложил от мысли, что в мире научно организованного подавления при достаточном количестве человеко-рычагов подавления, мой протест достаточен лишь для того, чтобы раздавить меня самого. Хорошо, но может быть я мог бы жить вне родины. Уход с родины многое в себе выражает — протест, гордое нежелание подчиниться. Я знаю, что это так, что гордость и бунт выражены в исходе с родины. Я встречал многих, в которых это чувство очень ясно. Но тут всё и кончается. Исход отключает человека от родины, делает прошлым его самого и требует всё начинать заново. Это мучительный процесс, требующий от человека почти полного перерождения. А потом, разве всегда уход с родины — подвиг? Разве не правда, что чаще, чем подвигом, он бывает дезертирством? Я встречал много людей исхода, в которых живет лишь воля к растительной жизни. Вот этой жизни, похожей на вегетацию, я боюсь, и самая мысль о ней мне кажется ненавистной.
Впрочем, что об этом думать? Ни подвига ни дезертирства мне не совершить, и лучше попросту твердо помнить, что жить мне нельзя, и жить мне нечем, и лучше заставить умолкнуть бесконечно звучащий во мне голос, повторяющий это ужасное слово — жить… жить.
Мудрый дед Осип в Ручейково как-то поучал меня, что милосердие к людям Бог являет и тем, что облегчает им приятие конца. Одних, говорил дед, Он научает жить, как травинка живет, бездумно. Другим телесное истощение в болезнях посылает, и тем восприятие смерти легким делает. Еще каких он до глубокой старости на земле держит, мудрости им прибавляет, и тем страх перед концом отводит от них. И только — это дед Осип говорил — только если Господь рассерчает на человека и прикажет ангелам отступиться от него, тогда конец страшным бывает, потому что нет ничего страшнее Бога умолкнувшего и оставившего человека. Дед говорил, что тогда человек конец свой отвергнет и проклянет, потому что Бог ему правду конца не откроет, а правда в том состоит, что всякий конец начало в себе несет.
Плохой я христианин, шаткий в вере и безверии, и потому трудно мне принять дедову мысль. Конец всегда проклятие, всегда горькая неизбежность. Если вечно говорящий Бог может вдруг замолкнуть, то ведь тогда вся божественная правда умирает в этом молчании Бога.
Бог, которого мы еще способны чувствовать, един в распадении на множество образов, живущих или умирающих в людских душах — чем меньше образов, тем дальше человек от Бога. Правда, добро, воля к радости, милосердие, братство людей — каждый из этих образов — бог, но все боги смыкаются в общей сущности единого Бога, и когда боги-образы исчезают в человеке, тогда он остается совсем один, темно, сурово в нем.
Дед Осип говорил, что это потому, что Бог приказал ангелам отступиться от такого человека, но я не могу в это поверить. Если Бог безграничен в своем милосердии, то не может Он отступиться, не может принять холод и суровость опустошенной души, а будет всегда наполнять иссякший человеческий сосуд, и тем утверждать бесконечность дела творения.
Молчащий Бог и умолкнувшие образы Его — это действительно страшно. Если человек сам с собой, то ведь тогда любая кривда идет за правду, всё, даже самое жестокое, злое, имеет свое оправдание. Слаб я в вере и в безверии моем, но молчащего Бога я отвергаю, и если он умолк, то я готов спорить и с Ним, готов оспаривать Его право молчать.
Но что это я, в самом деле? О том ли мне нужно говорить? Если Бога представлять тоньше, совершеннее, чем он был написан в нашей церкви, то Он в людях. Он во всём живом мире, во всём, что способно страдать, ощущать боль, плакать, звать на помощь, и Он един в распадении на многие образы. Когда дед Осип говорил о молчании Бога, об его отступничестве от человека, то ведь это не Бог отступает, а человек отступает от Него, убивая в себе порыв к добру, счастье ласкового отношения к жизни; отступает и тем создает эпохи молчащих богов.