Царь горы [СЛЭШ 18+!]

Гарри замолчал, а потом закончил сердито:

— Вот, всё-таки хорошо, что я не художник.

— Ты так думаешь?

— Поэт… художник… — пробормотал Гарри. — Ты просто меня любишь.

— Люблю.

Гарри, оторопев, вытянул шею.

— А? Что? Повтори?!

— Люблю, — повторил Северус ровно. Гарри, недоверчиво глядя на него вытаращенными глазами, замер, чувствуя, как его щёки и лоб становятся горячее, лицо вспыхивает от непонятного жара, а где-то в солнечном сплетении растворяется отвратительный липкий и комковатый безоар.

— Ты хорошо себя чувствуешь? — уточнил Гарри ослабевшим голосом.

Северус снова обнял его, и Гарри спрятал своё лицо. Он не мог двигаться, потому что в глазах было темно, а голову будто подожгли, как ту самую спичку.

— Что-то я не очень понял то, что ты сказал, — прошептал Гарри.

И тогда Северус снова повторил свои слова ему на ухо, и сказал ещё много всего, отчего Гарри лежал словно в горячке, голова у него кружилась, а тело было слабым и бесполезным, и никогда он ещё не был счастливее, чем сейчас.

— Я считаю, что ты способен на многое, — добавил Северус серьёзно, и Гарри невольно вспомнил, как эти же самые слова когда-то сказал ему Сириус. — Я не разбираюсь в литературе или живописи профессионально, но я работаю в смежной сфере, проблемы и цели у меня похожие. Том Риддл, к примеру, не принимает поп-музыки, выходец из негритянского квартала вряд ли оценит Вагнера, а я не могу слышать электронные инструменты, но это не значит, что я отказываю их поклонникам в праве любить этот жанр. Я убеждён, что любой работе в мире есть место. Я согласен в этом с тобой: не бывает поэзии неправильной или плохой. Бывают чужие жанры, разная степень мастерства и жизненного опыта. Пишущий наивные стихи школьник не обрёл ещё ни того, ни другого, но разве я, человек, который двадцать лет назад тоже был ребёнком, посчитаю возможным над ним насмехаться? Отсутствие опыта — ещё не глупость. Глупость — это нежелание наблюдать и учиться, твёрдая уверенность в своей объективности. Тот, кто стремится стать мастером, будет извлекать уроки из всего, не говоря уже о том, что мировая культура предлагает легион учителей куда прозорливей рядовых критиков. Мы сами выбираем себе учителей, и ты тоже волен их выбрать. Любой начинает путь мастерства с примитивных методов и решений. Возможно, он так и не уйдёт дальше стереотипных жизненных представлений, дальше того, чему его научили, а не того, чему научился он сам, и его поэзия останется посредственной. Обучившись основам, он может трансформировать полученный опыт во что угодно, отпустив фантазию и продолжая оттачивать навыки, а может остановиться. Что же до критики — Гарри, ты только делаешь то, что любишь до такой степени, что зрители и их мнения остаются далеко позади. Когда ты взлетел так высоко к своему солнцу, ты больше не слышишь ничьих слов. Как художник, ты можешь лишь передать опосредованно свой собственный опыт — его богатство зависит от того, насколько глубоко ты хочешь проникнуть в суть жизни. Ты правда думаешь, что при этом тебя будет заботить мнение посторонних? Никогда ещё чужие слова не делали кого-то мастером. Пусть говорят или пусть молчат. Ты только ищешь свою красоту. Скорее всего, её даже нельзя найти осознанно. Мастер работает интуитивно, ощущает модель, её детали, её жизнь во времени и пространстве не только своим рабочим органом чувств — зрением или слухом, — а сердцем, всем своим существом. Наверное, это называют талантом, а великий талант рождается только великим сердцем. Его не дадут тебе ничьи слова. И этого действительно не достичь, если в какой-то момент остановиться, будучи удовлетворённым своей работой. Это мучение, с которым придётся смириться или бросить своё занятие. В наших системах измерения нет предела совершенству, и любой творческий процесс — сизифов труд, невидимое соревнование с самим собой, олимпийский марафон длиной в жизнь. Каждый его участник знает, что, пусть впереди светит тот желанный и загадочный факел, до него не добежать. Где-то на дистанции каждый из нас: учёный, художник, скульптор, писатель — всё равно упадёт замертво.