Царь горы [СЛЭШ 18+!]

Когда они снова свернулись под одеялом, Северус спросил:

— Ты ушёл из дома из-за того, что дядя так ничего тебе и не сказал?

Гарри кивнул, затылком ощущая горячее дыхание. Он заставил себя лежать смирно, но где-то внутри всё ещё был напряжён.

— Хотел убежать подальше. Лучше на другой конец земли. У меня вышла настолько плохая штука, что он даже слов для неё пожалел. Типа, решил меня не травмировать. Знаешь, он всегда считал, что я чуток того.

— Уверен, что он её даже не смотрел.

В голосе Северуса Гарри отчётливо услышал раздражение.

— Я этого уже не узнаю. Я её потом нашёл и сжёг. И всё, что я рисовал до этого, тоже. Мне было стыдно, что это ещё кто-нибудь увидит.

— Стыдно?

— Ну да. Потому что оно глупое и отвратительное. И я не хотел, чтобы надо мной смеялись. Я не так давно был в музее. Там все ходили, тыкали пальцами и всё время обсуждали: то у каких-то голубых балерин ноги кривые, то у кого-то голова квадратная, с углами, а такого не бывает — и это, типа, очень смешно, — а каких-то… что-то с ремонтом супа связано… ах да, супрематистов — про этих вообще говорили, что их лечить надо. А ещё какой-то видный бородатый мистер, наверное, профессор, сказал, что Пикассо плохо работал с цветом, и прочитал на эту тему целую лекцию с кучей сложных терминов. А мне, знаешь, жалко их всех стало, тех, кто там висит. Вроде как они дали возможность этому бородатому мистеру и всем остальным продемонстрировать, какие они умные, хотя никто из них палец о палец не ударил, только языком трепал. А одна тётка, закатывая глаза, рассказывала своему мужику, что во всё это ремесло вникать незачем, и всё величие искусства заключается только в том, вызывает оно у неё мурашки или не вызывает, как будто художник — это раб на плантации, чернорабочий. Его дело — забрасывать уголь, чтобы пароход продолжал плыть, а её — разгуливать по палубе. Ну вот, в её понимании, что в музее висит, то и искусство. — Гарри вдруг невесело рассмеялся. — Если бы и я висел там, на этом балу повешенных, тогда и в меня тыкали бы пальцами бородатые мистеры и очкастые мадам, и качали бы головами, и говорили, что я взял кисть не того размера, моя лошадь слишком розовая, а копыта у неё от оленя и никак не от коня. Конечно, я научился бы со временем рисовать хорошие лошадиные копыта, выбирать правильную кисть, взвешивать цвет на весах и не перебарщивать с настроением, но сколько лет ушло бы на то, чтобы я отшлифовал это своё умение? Столько же, сколько понадобилось тебе, чтобы сыграть твоего Мендельсона! Но ведь всё равно этого недостаточно, так? Ты всё ещё недоволен, в твоей работе всё ещё полно проблем. Я трудился бы до седьмого пота, тратил бы на это жизнь, мучился изо дня в день, не мог бы думать ни о чём другом годами, чтобы все эти любители музеев проскользнули бы мимо бегом, скорее, потому что впереди ещё двадцать галерей таких же идиотов вроде меня. Я разорвал бы своё сердце, и всё, всё, что у меня было святого, я отдал бы, и это растащили бы на анекдоты, на карикатуры, соревнуясь между собой: у кого же выходит больше острот, больше здравого смысла, больше цинизма, больше так называемого ума. Ты ещё спрашиваешь, почему я не хотел стать художником или поэтом? Нужно быть больным, окончательно свихнувшимся, чтобы такое выбрать — выйти гладиатором на потеху этой культурной аристократии! Разряженные и напудренные, они станут рассуждать о моей борьбе так, как будто знают, что значит спуститься на эту арену и встретиться один на один с моим драконом. Они будут чувствовать только, что я ранен и умираю, и потому я для них не человек — отверженный — больную птицу нужно заклевать, выгнать из стаи. Потому что смерть слабым! И знатоки искусства дарили бы всем нам по минуте на каждого, и фыркали, и смеялись бы над тем, что мои копыта недостаточно копытные, морды мои кривоватые, а белые облака вызывают нехорошие ассоциации с больницей. Или того хуже — висел бы я в углу и оставался никем не замеченным. И под аккомпанемент этого безразличия или насмешек, вооружённый одной только мечтой, я должен был бы стоять один, продолжать верить в себя и в свою работу, в свои проклятые кривые морды, терпеть и учиться, потому что, я уверен, нарисовать правильные морды — это даже не половина дела. Потом придётся понять, зачем этому научился и что этим хочешь сказать. И вот ты влюблён в то, что сделал, на целых два дня, влюблён в себя самого и в то, что ты смог, а потом — бац! — убедился, что ничегошеньки из того, что воображал, по-настоящему передать не сумел, что рука твоя всё ещё недостаточно твёрдая, а замысел — глупый, что работа, которую любишь больше всего на свете, опять предала тебя, что в красоте, которая на секунду показалась тебе, — одно только уродство! А самое страшное, что, испытав это хотя бы однажды, никогда уже не поверишь в своё нынешнее или будущее мастерство, но снова и снова берёшься за дело, как наркоман за новую дозу, каждый раз желая всё сжечь, разметать, уничтожить, потому что поэзия — это статуя, высеченная из тумана, это река боли и счастья, а слова, ноты, краски — только жалкие лодки. И пусть тебе, наконец, захлопали, пусть спели хоть сто тысяч дифирамбов, но для тебя это всего лишь наркомания — миг наслаждения и постоянная мучительная боль, разве я не прав? Разве не это ты чувствуешь каждый раз, когда берёшь в руки скрипку? — Он пытливо вгляделся в бесстрастное лицо Северуса. — И тогда остаётся только отчаяние, которого может случиться слишком много.