Боги молчат. Записки советского военного корреспондента

Дживан сказал, что комиссия больше не будет заседать. Бенсону ничего не остается, как подписать приказ о моей выдаче. Говорил это, и прятал от меня глаза. Я сказал, что готов. Тут Дживан стал еще напряженнее, подошел к окну, повернулся ко мне спиной и сказал приблизительно так: — Я знаю, что вы готовы, давно готовы. Есть что-то возмущающее душу в этой вашей русской готовности.

Я стал говорить ему, что в моем положении я могу быть или не быть готовым — от этого ничего не меняется. Сказал ему, что в руках американцев я совершенно беспомощен, что речь идет вовсе не о том, отдать меня или не отдать, а о том идет речь, чтобы надлежащим образом оформить мою выдачу, и что американской стороне только это и требуется — оформить выдачу.

Дживан повернулся ко мне, был теперь очень бледен. И тут он спросил меня, это я могу повторить буквально: — Что вы, русские, знаете о нас, американцах?

Это был очень горький вопрос, но дело не в этом, а в том, что вопрос этот ошеломил меня. Мысленно я не раз спрашивал у Бенсона: «Что вы, американцы, знаете о нас, русских?», а теперь этот вопрос поворачивался острием против меня, и Дживан открыто спрашивал, что мы, русские, знаем о них, американцах? Я молчал, и Дживан направился к двери. Когда он уже взялся за ручку, я спросил, увижу ли я его, и он ответил, что если кто и будет провожать меня в путь с Шуваловым, то это он. Я глупо заметил, что такие проводы, как мне кажется, доставят больше удовольствия Коурвэю, но Дживан отмахнулся от моих слов. Он сказал, что судить об американцах по Коурвэю, опять-таки ничего не понимать в них. Он толкнул дверь, и она открылась — надзиратель не запер ее. Подумав, Дживан сказал, чтобы я не звал надзирателя — пусть дверь останется отпертой.

______________________

Я спал мало, но очень хорошо. Вчера Дживан ушел, а я еще долго сидел на койке и думал о нем. Действительно я чего-то в нем не понимаю. И может быть, совсем ошибаюсь полагая, что он не похож на других американцев потому, что два года провел с русскими. Лучше признать, что я не понимаю его, и он прав, спрашивая, что мы, русские, знаем об американцах. Ничего не знаем. И они о нас не знают. Лучше это признать и на том успокоиться.

Когда я проснулся, первая мысль была радостной — утро опять пришло. Яростный уже был на подоконнике, окно ночью я не закрыл. Может быть, он уже разогнал других голубей, хотя им еще рано прилетать, завтрак принесут позже. Он к чему-то прислушивался. Я сразу догадался, к чему он прислушивается: в коридоре Штокман, его вечный враг. Штокман крикливо проклинал ночного надзирателя за то, что камера номер девять — моя камера — оказалась отпертой. Потом он принес завтрак — хлеб и кофе — и тут же начал проклинать меня. Яростного он выгнал. Через час Штокман принес стакан горячего молока, значит, Дживан был прав, и меня больше не поведут вниз. Пока я пил, он клял меня, на этот раз за то, что я позволяю голубям залетать ко мне и оставлять в камере следы.