Боги молчат. Записки советского военного корреспондента

Мы катились вместе с ними до какой-то площади и тут уперлись в другое немецкое воинство. С этим на кулаках драться не будешь! Эсэсовцы. Мы оказались в полукольце, и они с трех сторон пошли на нас. Поручик выбежал вперед, громко и весело крикнул:

— Братья — товарищи, стоим насмерть!

Гармонист был рядом со мной, гармонь висела через плечо, а сам он стрелял, долго и спокойно прицеливаясь. У меня был пулемет, оставленный Коровиным, и я лег с ним на мостовой.

Вдруг позади — голос Коровина, он просил меня отодвинуться. Взял у меня пулемет. Стрелял короткими очередями — патронов было мало. Поручик со взводом своих ребят атаковал немцев со стороны, хотел удержать их, не допустить, чтобы они дошли до того места, где три его взвода и я с Коровиным пытались занять укрытые позиции. Патроны в пулемете кончились. Только теперь Коровин сказал мне, что полк власовцев уже близко, да и первая дивизия вошла в город и отгородила основные эсэсовские части от этого района. К вечеру власовские части выкатили немцев из Праги, и сами вышли вслед за ними.

Мы уходили, но поручика с нами не было, его сразила пуля. Когда мимо нас прокатилась волна власовского полка, а немцы впереди нас начали поспешно отходить, я подошел к нему. Он лежал лицом вверх и, словно, задумчивым было его молодое и красивое лицо. Я часто замечал, что очень здоровые люди, умирающие не думая о смерти, имеют такое выражение на лицах. Мы передали убитых чехам, просили похоронить их. Чешские ребята, что были с нами, положили поручика на носилки. Девушка-связистка принесла откуда-то букет цветов, вложила в руку мертвому. Она навзрыд плакала.

На выходе из города я увидел легковой автомобиль. Окна в нем были задернуты шторками. Рядом с шофером сидел адъютант Власова. Он подозвал меня к машине. За шторками был Власов, рядом с ним какая-то женщина. Власов полулежал на подушках, был очень бледен, может быть болен. Отдернув шторку, он протянул мне свою огромную руку и сказал, что, скорее всего, мы больше не увидимся. Сказал, что войска маршала Конева подходят к Праге.

Машина поехала, а я стоял, и мне опять было не по себе от мысли, что Власов надломился. Его войска, не спрашивая его, иступили в бой с немцами, а он говорил сейчас так, как будто ничего этого не было. Впрочем, сказал я Бенсону, есть много оснований думать, что это сам Власов бросил свои войска на помощь чехам.

Шувалов в этом месте моего рассказа вцепился в меня. Он кричал, что я сознательно искажаю события, что не власовцы, а советские войска маршала Конева спасли Прагу от разгрома и что я, выгораживая Власова, стараюсь выгородить и себя. Я сказал ему, что я рассказал всё это главным образом не в защиту Власова или себя, а во имя того поручика, который лежал на земле мертвым с очень задумчивым выражением лица и ни в какой защите больше не нуждается.

Бенсон молчал, молчал и Шувалов, роясь в бумагах. Потом Шувалов сказал, чтобы я продолжал. Но мне больше нечего было сказать. Население встречало нас, как героев, хотя какие же мы герои? В его глазах мы были спасителями Праги. Где-то по пути мы распались, и в Пильзен я пришел в сопровождении лишь пяти человек.