Женщины на русском престоле и вокруг него

Остановился он возле кордегардии Преображенского полка — своеобразного «города в городе», где жили гвардейцы, не имевшие или не снимавшие другого жилья в столице. Приехавшие разбудили всех, и Елизавета обратилась к собравшимся с распятием в руках. Напомнив гвардейцам, «чья она дочь», цесаревна взяла с них клятву в верности и приказала никого не убивать. Гвардейцы поклялись, и весьма внушительный отряд двинулся по Невскому проспекту к Зимнему дворцу. У Адмиралтейства заговорщики остановились. Часть из них пошла арестовывать ключевых сторонников Брауншвейгской фамилии — Б.-К. Миниха, А. И. Остермана, К.-Р. Левенвольде и М. Г. Головкина, остальные должны были сделать главное — арестовать правительницу-регентшу, ее мужа и младенца-императора. Отряд из восьми наиболее преданных Елизавете гвардейцев, изобразив ночной патруль, подошел к четырем часовым, стоявшим у входа в — Зимний, и, внезапно напав, обезоружил их. Так и не встретив серьезного сопротивления, заговорщики вошли в спальню Анны Леопольдовны, вместе с ними туда вошла и цесаревна. Подойдя к кровати правительницы, Елизавета стянула с нее одеяло и произнесла: «Сестрица, пора вставать!» Так, без крови и даже без особого шума, Анна Леопольдовна, Антон-Ульрих и двое их детей — годовалый Иван VI и его трехмесячная сестра Екатерина, были арестованы. Убедившись в успешном завершении дела, Елизавета попросила дать ей младенца-императора, бережно завернула царственного ребенка в теплое одеяло и поехала к себе во дворец, приговаривая: «Бедный, невинный крошка! Во всем виноваты только твои родители». И с этим можно было бы согласиться. Вот только волею самой Елизаветы и двух последующих государей этого «бедного невинного крошку», как и всю его семью, ждала судьба куда более трагичная, чем у многих отъявленных преступников, о чем читатель уже знает.

Ио все же нельзя сказать, что Елизавета Петровна была человеком циничным и лицемерным, который лишь хочет казаться милосердным, но не является таковым: взятая ею с гвардейцев клятва в том, что во время ареста никто не будет убит, была, как представляется, искренним проявлением ее гуманности. Впоследствии даже появилась версия, что, долго не решаясь и наконец решившись на переворот, Елизавета дала обет не проливать крови ни в ходе самого переворота, ни уже будучи императрицей, который и исполнила, не подписав за двадцать лет своего царствования ни одного смертного приговора. Вместе с гем, как и в характере любого другого человека, в характере Елизаветы сосуществовали контрастные черты и рождались самые противоположные эмоции, иллюстрацией чему может служить следующая история.

В молодые годы Елизавета, наслаждавшаяся славой красавицы, любила заказывать свои портреты и даже установила на них определенный канон: ее лицо запрещалось изображать в профиль. Когда же императрица располнела и о прежнем изяществе уже не было речи, на ее живописные изображения была введена цензура, а функцию цензора выполняла Санкт-Петербургская академия художеств, без разрешения которой портрет было невозможно ни выставить на обозрение, ни продать. И все же один из дошедших до нас портретов Елизаветы уникален: это любительская гравюра работы Конона Тимофеева. Служивший на таможне талантливый гравер-самоучка не был склонен приукрашивать действительность, и потому его портреты получались на удивление живыми. Гак случилось и с портретом Елизаветы, которую Тимофеев, судя по всему, видел на таможне (государыня любила лично посмотреть на товары, привозимые из-за границы). На гравюре Тимофеева Елизавета Петровна изображена без прикрас: это полная женщина с толстым приплюснутым носом, отвисшим подбородком и тяжелыми веками. И так уж случилось, что гравюра эта попалась на глаза профессору академии Я. Штелину, отвечавшему за цензуру живописных изображений императрицы. Штелин скупил все гравюры Тимофеева и представил их императрице, сопроводив эдаким «доносом-рецензией», в которой весьма хитро сумел одновременно и восхититься талантливой работой, и выразить свое негодование. «Омерзительно великолепная гравюра» — так было охарактеризовано произведение. Увидев и прочитав все это, Елизавета пришла в ярость, Конона Тимофеева арестовали, пытали, а поскольку он так и не признал себя виновным в «хуле на государыню», его засекли кнутом до смерти. Не по приговору: просто «палач перестарался»..