Революция от первого лица. Дневники сталинской эпохи [Revolution on My Mind. Writing a Diary Under Stalin]

Пришвин признавал существование проблемы автомаргинализации в коммунистическую эпоху. Комментируя проблему взаимоотношений между интеллигенцией и большевистской партией, которые он понимал как обмен старой культуры на политический активизм, Пришвин заключал: «Им казалось, что они хозяева, нам казалось, что, в конце концов, мы их ведем. А кто стоял в стороне, тот превращался в старую деву». Надежда Мандельштам писала, что ее брат Евгений считал, что бóльшая часть власти советского режима над интеллигенцией связана со словом «Революция», от которого «ни за что не хотели отказаться. Словом покоряли не только города, но и многомиллионные народы. Это слово обладало такой грандиозной силой, что, в сущности, непонятно, зачем властителям понадобились еще тюрьмы и казни». Мандельштам прибавляла, что очарование «Революции» оказалось неотразимым даже для «весьма достойных» современников, в том числе для ее мужа Осипа. Пришвин и Надежда Мандельштам говорили только об отношениях партии и интеллигенции, но, как свидетельствуют дневники многочисленных самоучек из низших слоев общества, привлекательность участия в революции распространялась далеко не только на эти группы[107].

Два дневника 1930-х годов показывают масштабы и ограниченность исторического сознания, стимулировавшего появление многочисленных дневниковых записей, посвященных самоосмыслению. Хотя оба они велись вернувшимися на родину эмигрантами, трудно представить себе документы, настолько отличающиеся по тону и направленности. Николай Устрялов, профессор права, служивший одно время офицером в Белой армии, а по окончании гражданской войны эмигрировавший в Китай, уже давно завидовал «историческому оптимизму», с которым воплощался в жизнь советский революционный проект. Он вернулся в Советский Союз в 1935 году, готовый включиться в строительство нового мира. В своем дневнике Устрялов фиксировал признаки «зари новой эпохи», которые он повсеместно замечал в Москве. Вид спортивного парада на Красной площади укрепил его уверенность в том, что «наша революция» знаменует «подъем, начало, тезис нового диалектического цикла». В наблюдениях Устрялова был силен рефлексивный элемент, поскольку он полагал, что лишь благодаря способности увидеть историю в действии он может «заслужить советскую биографию». Устрялов знал, что его прошлое как белого офицера затруднит обретение им достойного места в советском обществе. К тому же вид марширующих юных спортсменов усиливал в нем ощущение собственной старости и отсталости от времени. Но он не мог представить себя просто пассивным наблюдателем того, как история движется к своему триумфальному завершению: «Нелегко чувствовать себя „лишним человеком“ в наши дни, когда, казалось бы, каждому найдется вдоволь дела! Хочется уйти по горло в деятельность — только бы не быть лишним в нашу пору, в исторический час, когда решаются судьбы нашей великой страны, нашей великой революции. Хочется вполне, до конца стать своим в рядах советских людей, советских патриотов, и тягостно переносишь свою постылую изолированность, окружающие тебя взгляды холодной „бдительности“ и корректного недоверия». Летом 1937 года Устрялов был арестован по обвинению в участии в антисоветском заговоре и расстрелян[108].