Идеология русской государственности. Континент Россия [litres]

И последнее, что нужно здесь сказать об опыте как о копилке фактов: стремление сохранять и передавать из поколения в поколение значительные пласты коллективного опыта уже в незапамятные времена породило колоссальные повествовательные тексты. Их дошедшие до нас (записанные через много поколений после возникновения) версии – от «Ригведы» до «Старшей Эдды» – иногда называют «мифопоэтическими». Памятуя о том, что «миф» по-гречески – это просто «сказание», следует признать это название вполне точным. Чтобы запомнить текст такого размера, были созданы, как мы сказали бы теперь, мнемотехнические приёмы. Теперь ясно, что поэтический строй речи – это реликт системы таких приёмов. Метрика, ритм, рифма, аллитерация, тропы, риторические фигуры, сценические и ораторские жесты (и многие другие конструкции, сохранившиеся в разных культурах), первоначально были способами облегчить запоминание текста при его изустной передаче. Конечно, эти мнемонические системы разложились за время существования письменности, и большинство приёмов было утрачено. В первую очередь это коснулось материальных и, в частности, графических вспомогательных средств, из которых собственно письменность и родилась[348].

Но мнемонические системы дали человечеству главное – историческую память. Их возникновение показало, в какой мере для человека, рода, общины и народа важно жить в истории, переживать историю как неотъемлемую часть собственной жизни. Первым новшеством в языковом творчестве, возникшим с появлением письменности, стали летописи, хроники, анналы. Многое должно было ещё произойти, чтобы из свода фактов они превратились во вместилище знания. Первый шаг на этом пути был сделан Фукидидом, рассмотревшим в своей «Истории Пелопоннесской войны» её события через призму причин и следствий. Для него деяния участников войны были значимы не своей доблестью или героизмом, а теми последствиями – близкими и отдалёнными, – к которым они привели. Собственно с этого момента и появляется само представление об исторической ответственности, а вместе с ним – история в современном смысле этого слова. То есть не ‘story’ (= байка), а ‘history’ – систематическое знание о действиях[349] людей в реальных ситуациях, позволяющее извлекать из него уроки. Таким образом, возможность извлекать знание из истории и обращать его на пользу в сегодняшних и завтрашних делах возникла совсем иначе, чем такая же возможность для «позитивного», в том числе научного знания.