В прыжке [Litres]

Открыла Берит и, увидев меня, сделалась какой-то странной, хоть и знала, что я приду. Ее улыбка была похожа на рисунки на песке, которые мы делали на пляже в Эс-Сувейре, – приходил прилив, и они исчезали. Разговаривала она вполне себе мило, но сказала, что мама в саду и хочет поговорить со мной наедине.

На кухне деду налили чашку кофе. Он спросил, нет ли у Берит пива, и она удивилась – разве он не за рулем? Ага, так и есть, но после пива, а еще лучше – парочки, он водит даже лучше. Бертина, увидев меня, сломя голову бросилась вниз по лестнице, кинулась мне на шею и воскликнула, что я – самый лучший в мире брат, что без меня одной в комнате ей спать страшно. Я спросил, не охраняет ли ее медвежонок Рычун, но нет – он очень быстро засыпает, а она долго не спит. К тому же я, как ей кажется, вырос почти на метр, а сама она уменьшилась – наверное, потому что долго сидит в ванне.

Бертина прошла вместе с дедушкой на кухню – показать специальный холодильник для льда. Берит отвела меня в сторону и сказала примерно то же, что и дед, и все про маму. Слово «нелегко» она, по-моему, произнесла раз восемь.

Наконец я вышел в сад. Сквозь тяжелые тучи пробивалось солнце. Мама стояла, повернувшись спиной, и я погромче хлопнул дверью, чтобы ничего не говорить первым. Она повернулась, и я вспомнил о силе тяжести. Нам о ней рассказывали в школе в те времена, когда я еще слушал учителя. Мамину кожу будто тянуло вниз.

Она подошла ко мне, но в двух шагах остановилась. А потом опять прозвучало это слово. «Нелегко». Все «нелегко». И легче не будет. Ей нужно позаботиться о себе. И о Бертине. Начать жить заново. Это решение нелегко ей далось. Очень нелегко.

– Ты же понимаешь, да, Дидрик?

Чего я не понимаю – так это почему ноги у меня превратились в холодец. Хотя нет, я вообще-то не понимаю и о чем мама говорит. Все «нелегко», с этим ясно. Судя по маме, так и есть. Ни ей, ни деду, ни Берит вовсе не обязательно столько говорить об этом. Если никто ничего не придумает, чтобы стало легче, легче никому и не станет. Возможно, в ту ночь мое детство разлетелось на кусочки. И если вернется оно не сразу, то понятно почему.

Мама молчала. Лишь грустно смотрела на меня.

– Ты понимаешь, о чем я? – она нахмурилась.

Если я сейчас кивну, смогу развернуться и пойти в дом. Но тогда я так и не пойму, о чем она, и не спрошу ее, чем папа занимался. Чтобы выиграть время, я принялся разглядывать выращенные Берит цветы. Но когда опять перевел взгляд на маму, она уже нетерпеливо насупилась.

Значит, я на цветы засмотрелся. Ведь мама-то меня хорошо изучила и знает, что соображаю я медленно. Впрочем, это не совсем так – просто прежде чем сказать, я тщательно все обдумываю. Как компьютеры во времена папиной молодости.