Избранные труды по русской литературе и филологии

4.6. Эта схема включает в себя и еще одно звено, содержащее те же (см. 4.5) семантические признаки, кроме Кремля, и – подобно зачину ДЯЛ – представляющее речь «я» как слово из земли (о земле в ПВТ см. 4.3): «То, что я сейчас говорю, говорю не я, / А вырыто из земли, подобно зернам окаменелой пшеницы» («Нашедший подкову»[1278]; ср. также говорящие губы в предыдущих строках – и в ДЯЛ). Здесь это слово из земли связано с историческим прошлым, частью которого оказался поэт, в ДЯЛ – с настоящим и будущим, частью которых он стремится стать. Это различие напоминает об архетипическом мотиве умирающего и оживающего зерна[1279]. В нашем случае (учитывая и устранение варианта со словом «многопольный») архетип нельзя считать актуализованным, но воскресение слова – или сохранение речи, согласно известному стихотворению 1931 г. (где представлен и мотив «земляной казни») – является именно актуальной смысловой перспективой, в которую помещена разыгранная в тексте ситуация «учитель – школьник» (см. в 4.2 о симультанности предсказания и осуществления).

В концовке «Оды» 1937 г. использована комбинация тех же блоков, что в ДЯЛ: уничижение (или самоумаление) поэта («Да, я лежу в земле» – «Я уменьшаюсь там. Меня уж не заметят») – воскресение его слова – которое должно произойти с участием детей[1280].

4.7. Если в начале «Камня» детское экзистенциально, то в 20–30‐х гг., как правило, – социально (и биологично – как понимал биологизм Мандельштама Б. М. Эйхенбаум[1281]) и связано с отношениями «старого» и «нового» миров, с коллизией отчуждения и адаптации «я», «примеряющего» разные возрасты. Воспоминания о школьных годах заканчиваются декларацией социальной полноценности: «Я пережил того подростка, / И широка моя стезя» («Когда в далекую Корею…»). Показателен вариант с публицистическим клише, каламбурно объединяющим здесь детские болезни и вообще детство в «старом мире» с трудностями врастания интеллигента в советское общество: «Я пережил болезни роста» (ср. в воронежском «Ты должен мной повелевать…», где социальная ситуация «я» трактована противоположным по отношению к ДЯЛ и «Стансам» образом: «Я рос больным и стал тщедушным»). Другой каламбур, начинающий в ПВТ именно «детское» стихотворение, – «Еще мы жизнью полны в высшей мере» – демонстрирует всю суггестивность этой топики. Первый катрен дает цепочку социального отождествления: субъект речи – дети – «города Союза». В концовке чернила – метонимический знак общности поэта и ребенка-школьника, той же общности, что и в ДЯЛ.