Избранные труды по русской литературе и филологии

В одном тексте отношение к Москве и московскому оказывается почти полностью негативным – «Все чуждо нам в столице непотребной»; в перечисление «чуждого» включен «И страшный вид разбойного Кремля» – тем самым «ее <Москвы> церквей благоуханных соты» (единственная строка, несущая позитивную оценку) противопоставлены здесь собственно Кремлю. Вместо запечатленной кремлевским ансамблем общности с европейской культурой («В разноголосице девического хора…») – экспансия, понимаемая как варварская (можно подразумевать «скифский» или, скажем, исторически усвоенный «татарский» признак). Ср. «Миллионами скрипучих арб она / Качнулась в путь <…>» – и стихи из «Камня», вспоминающие «образ скифа»: «Овидий пел арбу воловью / В походе варварских телег»[1276] («О временах…»). Соответственно дискредитируется и то «русское» свойство, которое в ДЯЛ выражено эпитетом «нечаянно-раздольный»: «<…> и полвселенной давит / Ее базаров бабья ширина». Трудно сказать, как учтена и учтена ли в этой трактовке Москвы революция. В очерке «Сухаревка» (1923), где советское едва намечено, а русское подчеркнуто (с амбивалентным любованием «безобразным»), имеются цитаты из стихотворения[1277] (к «скат… твердеет» из ДЯЛ отметим в очерке: «Шершавеет мостовая»). Подлинное совмещение русского и советского происходит, по-видимому, в «1 января 1924», где проведена трактовка революционной метаморфозы как «московского», «фольклорного» феномена – «мороза крепкого и щучьего суда».

Немного ранее, реагируя, возможно, на импульс евразийства и/или обыгрывая топоним «Китай-город», Мандельштам начинает статью «Литературная Москва» пассажем, заявляющим некую близость русско-советского с китайским и, таким образом, предвосхищающим – еще без артикуляции собственно советских идеологем – «идеологическую метонимию», связавшую в ДЯЛ Красную площадь с «рисовыми полями»: «Москва – Пекин; здесь торжество материка, дух Срединного царства <…> здесь материк Евразии празднует свои вечные именины». Однако после этого «азиатского» вступления (контрастирующего с европеизмом таких статей, как «Пшеница человеческая» и «Гуманизм и современность») «срединность», удаленность от (как это было выражено в «Адмиралтействе») «всемирных морей» компенсированы за счет того, что московская повседневность оказывается наполнена «запахом мира» и ее черты сравнимы с явлениями культуры и быта разных стран и традиций.