Избранные труды по русской литературе и филологии
- Автор: Тоддес Евгений
- Год: 2019
- Язык: русский
- Год: НЛО
- ISBN: 978-5-4448-1062-0
- Жанр: Лингвистика
Электронная книга - «Избранные труды по русской литературе и филологии». Краткое содержание книги:
В это время проходили через площадь глухонемые: они сучили руками быструю пряжу. <…> То и дело подбегал со стороны мальчик, так растопырив пальцы, словно просил снять с них заплетенную диагоналями нитку, чтобы сплетение не повредилось <…> Они говорили на языке ласточек и попрошаек и, непрерывно заметывая крупными стежками воздух, шили из него рубашку <…> (2, 480)[1292].
В мандельштамовских записях, традиционно относимых к Пастернаку и датируемых 1931–1932 гг., он представлен как немой: «Набрал в рот вселенную и молчит. Всегда-всегда молчит. Аж страшно» (3, 371). В «Волнах», как известно, немота помещена рядом с умудренной простотой («естественностью»), достигаемой на вершинах поэтического искусства, – Мандельштам мог соотносить это со своим ранним «Silentium’ом», отозвавшимся на пороге 30‐х гг. в стихах о соприкосновении с чем-то подобным «первоначальной немóте» – «над книжною землей, / Над гнойной книгою[1293], над глиной дорогой, / Которой мучимся, как музыкой и словом» («Лазурь да глина, глина да лазурь…»).
2. Говоря о «двух побегах на одном корню» – стихотворениях начала воронежского периода «День стоял о пяти головах…» и «От сырой простыни говорящая…» (далее: ОСП), Н. Я. привела важный вариант к тексту первого из них, существенно усложнявший прочтение за счет стиха с демонстративной апелляцией к Маяковскому (имени которого она здесь не называет): «Как хорошо!» На ее вопрос «А что, собственно, хорошо?» – «смысл ответа был: всё хорошо, что жизнь… Но не эти слова» (206, 207; 255, 256). Ответ, по-видимому, близок формуле, выдвинутой еще в «Египетской марке»: «И страшно жить, и хорошо!» (2, 479) – и теперь применяемой к ситуации конвоирования в ссылку и к самому ссыльному житью.
В том же тексте о плавании по Каме: «Чтобы двойка конвойного времени парусами неслась хорошо», и в другом о Воронеже: «Как он хорош, как весел, как скуласт» (при том что рядом: «Пусти меня, отдай меня, Воронеж»), и в третьем: «Я в мир вхожу – и люди хороши».
Оба текста, о которых говорит Н. Я. – второй целиком, – связаны с фильмом Васильевых «Чапаев». Именно «Чапаев» – первое (и последнее) произведение советского искусства, о котором Мандельштам заговорил в стихах, – позволил ему уже одним этим фактом сократить дистанцию между двумя хорошо.
По-видимому, для него «говорящий Чапаев» и вообще зазвучавшее сравнительно недавно кино актуализировало футуристическую эстетику и ее «технократический» аспект. Во всяком случае в ОСП есть несколько отражений стихов футуристической школы. В 10‐х гг. Мандельштам язвил «футуристов, для которых нет высшего наслаждения, как зацепить вязальной спицей трудное слово» (1, 178); один из них – Василиск Гнедов «зацепил» (придумал?) как раз то «трудное слово», которое употреблено во 2-м стихе ОСП:
В следующем катрене ОСП передача знаменитого эпизода «психической атаки», как кажется, определенным образом связана с Маяковским – с «телефонным пеклом» в «Про это». У Маяковского:
Связывать с этой душевной «пыткой» визуально возбуждаемое кинематографическое переживание (притом никак не пересекающееся с лирической патетикой Маяковского) заставляет строка «Офицеры последнейшей выточки —», а также диминутивы двух предыдущих (как и у Маяковского, выточка получает фиктивный оттенок «уменьшительности» под воздействием рифмующего слова)[1296]. Можно предположить, что гиперболизированную и психологизированную телефонию Маяковского («раструба трубки разинув оправу, / погромом звонков громя тишину, / разверг телефон дребезжащую лаву»; «проглоченным кроликом в брюхе удава / по кабелю, вижу, слово ползет»)[1297] Мандельштам как-то соотносил с прогрессом технических средств кино, а с другой стороны, эпизод фильма, которому посвящена 2‐я строфа, – с теми «психическими атаками», которые направляли на читателя и слушателя все лирические поэмы Маяковского (ср. в «Про это» названия «главок», вынесенные на левое поле текста, в частности – «Телефон бросается на всех»). В то же время мистерия разговора-«дуэли» в поэме могла, особенно после трагической смерти ее автора, напомнить Мандельштаму его таинственный, по определению Ахматовой, «Телефон»: «Звонок – и закружились сферы» – это почти стилистический принцип I части («Баллада Редингской тюрьмы») «Про это»: «Ты – избавленье и зарница / Самоубийства, телефон!»
1292
Попытка интерпретации этого эпизода: Амелин Г. Г., Мордерер В. Я. Миры и столкновенья Осипа Мандельштама. М.; СПб., 2001. С. 107 и сл.
1293
Возможно, синтагма гнойная книга подсказана заглавием «Заумной гниги» (М., 1916 [1915]) Крученых и Алягрова (Р. О. Якобсона).
1294
Поэзия русского футуризма. СПб., 1999. С. 392. Понятно, что звукопас Мандельштам не мог не соотносить со своим звуколюб («Не искушай чужих наречий…»).
1295
Маяковский В. Полн. собр. соч.: В 13 т. М., 1957. Т. 4. С. 145.
1296
Н. Я. считала, что «„смертельная папироска“, несомненно, перекликается с папиросками из „Четвертой прозы“» (206; 256). Там соответствующая фраза (без диминутива) относится к газетчикам из «Московского комсомольца»: «Мы стреляем друг у друга папиросы и правим свою китайщину <…>» (3, 169). Скорее перекликаются идиоматическое (бытовое) и словарное (батальное) значения глагола стрелять.
1297
Маяковский В. Указ. изд. С. 143, 146. См. в более общем культурологическом плане: Тименчик Р. Д. К символике телефона в русской поэзии // Труды по знаковым системам. Тарту, 1988. [Т.] 22. С. 155, 158–160.