Боги молчат. Записки советского военного корреспондента

Ровно в девять тридцать в тюрьме гаснет свет. День за окном еще только догорает и, разумно рассуждая, нужно было бы давать свет попозже и попозже гасить, но давно известно, что в тюрьмах всех стран мира правила действуют с слепой автоматичностью. Марк спал теперь очень мало, часто вовсе обходился без сна. Это началось в тот день, когда тюремный врач впервые произнес слово туберкулез и, услышав его, Марк вдруг ощутил в себе такой душевный подъем, какого давно не испытывал. С тех пор сон стал его последней потребностью, всё другое было раньше сна и более важно, чем сон, хотя и всё остальное было вовсе не важным.

Когда погас свет, Марк перестал ходить по камере, а сел на койку и подтянул колени к подбородку. Придет Штокман и даст свет, как он делает это уже несколько дней, нарушая тюремные правила. Скорее всего, это устроил Дживан. Когда он принес бумагу, карандаши, точилку для них, Марк просил его о свете ночью, и он, как видно, говорил об этом с Штокманом.

Прошло часа полтора, за окном стало совсем темно. Марк ждал, дождался. За дверью тихие шаги. Зажглась лампочка под потолком. Марк благодарно помахал рукой в сторону двери, но Штокман прошел, не останавливаясь, и не заглянул в глазок. Думал: да здравствует Штокман! Может быть, догадывается, старый крикун и ругатель, как важны Марку эти одинокие ночи, освещенные светом лампочки под потолком.

Марк переложил подушку на другой конец койки, отвернул угол одеяла и вынул тоненькую стопку бумаги. Пересчитал чистые листики.

Начал быстро пробегать глазами исписанные страницы, но какая-то мысль удержала его от торопливости. Теперь читал медленно, изредка исправлял написанное. В то же время думал: «Кому нужны эти исписанные листки?» Еще думал, что его записи не имеют начала и не будут иметь конца. Другие люди их не поймут. Тут же сказал себе: «Полно! Какие другие люди! Где они и нужно ли им то, что ты тут хочешь выразить?»