Боги молчат. Записки советского военного корреспондента

Выловили, увезли в Москву Власова, Ленкова, многих других, бывших с ними. В Лиенце произошла свирепая выдача казачьих толп, предпринявших исход из России и дошедших до Австрии. Тысячи и тысячи казаков — неробких людей, умеющих глядеть смерти в глаза — тупо сопротивлялись, собирались на моления, держались друг за друга, исступленно уповали на просвещенность, человеколюбие, понимание западных держав, но доброго боя за жизнь свою и честь свою казачью не дали. Женщины с детьми бросались в мутную Драву, тонули в ней; лилась казачья кровь; но доброго — заслуженного, оправданного, нужного — боя англичанам-насильникам дано не было, и ни один из них не поплатился жизнью за тысячи погубленных русских казаков и казачек.

По всей Европе велась охота за беженцами из Советского Союза. Победоносные вожди партии и правительства требовали возвращения их движимого имущества — людей, ушедших из-под их власти. В Париже, Вене, Брюсселе — везде были миссии по репатриации. В них действовали чекисты — ловить людей для них дело привычное. К ним на холуйскую роль шли потные, жалкие и подлые людишки, вчера еще сами люди исхода, готовые любым предательством купить себе прощение. Но этим отвратительным ползучим было не разбить суровую решимость многомиллионного русского исхода стоять крепко, стоять насмерть. Люди защищались, как могли. Убегали в горы и неделями, а то и месяцами, не спускались к селениям. Пойманные, схваченные — резали себе вены. Спасаясь от погони, люди прикрывались фальшивыми документами, становились «белыми эмигрантами», поляками, венграми, чехами, сербами — кем угодно, только бы не покориться, не попасть в руки охотников за черепами. Шел июль. Сорок пятый год.

Весь мир, сверху донизу, можно видеть через верхнюю половину окна. Низ у мира — крыши домов и купола церквей — сами дома и церкви через окно не видны — а вершиной служат небеса, глубиной и летней лаской полные. К небу привешен огромный изумруд — это покатая гора, густо укутанная лесом, листва же в эту пору года бывает полна изумрудного блеска. Если очень напряженно, настойчиво смотреть, то покажется, что гора-изумруд раскачивается. В ранние часы, до солнечного восхода, весь мир приходит в движение. В туманном мареве колеблется зальцбургская долина и вместе с нею тихо покачивается гора-изумруд, крыши города, далекие тирольские скалы — эти кажутся совсем голубыми.

Через верхнюю половину окна хорошо видно, что всё движется и всё движется по-своему. Облака медленно перемещаются от одной кромки окна к другой. Качающаяся гора торопится за ними вслед, но остается в раме окна, впаянная в нее навечно. Голубой караван далеких скал идет своим путем.

А чтоб мертвое, неподвижное увидеть, нужно стать на спинку железной койки, привинченной к стене, или подставить к окну стул и посмотреть через нижнюю половину окна. Внизу — точно очерченный квадрат каменного двора. С трех сторон его составляют здания, с четвертой — высокая, в три роста, каменная стена с железной дверцей в ней, через которую ходит главный надзиратель Штокман.