Боги молчат. Записки советского военного корреспондента

Опять заговорил о будущем и сказал, что многое из того, что мы делаем, будет непонятно людям и многое криво истолковано. Сказал, что в наших газетах и других материалах нам приходится пользоваться немецкой терминологией. В нашей русской газете пришлось напечатать сообщение немецкого правительственного агентства, что американский президент Линкольн был евреем. Это еще ничего, Линкольн выдержит, а ведь бывает и похуже, — сказал он. — Поймут ли люди, почему это бывает? Поймут ли, например, почему мы отгородились от немцев формулой — русское освободительное движение не представляет евреев?

Тут Власов крутнул головой, словно у него внезапно заболел зуб, покраснел и, видно, рассердился, и сказал, что ум человеческий преподлейшая вещь, всякое может придумать. Эта формула, сказал он, изобретена Ленковым, чтобы отбиться от немцев, знающих, что мы не с ними, а с теми, кого они расстреливают и в газовых камерах травят, она помогает, но ведь лживая она, трусостью от нее за версту разит, честь она у нас отнимает. Если мы, сказал он, действительно русское освободительное движение, то как мы можем отрекаться от кого бы то ни было, кто с Россией связан и для кого Россия — родина? «Евреев не представляем» — словно передразнил кого-то Власов. Было видно, что ему трудно исчерпать эту тему, он опять заговорил о том же. Отрекаемся, сказал он, и утешаем себя мыслью, что отрекаемся от мертвых во имя живых. Умываем руки, как Понтий Пилат, и вполне возможно, что и воздаяние нам в будущем будет такое же. Может быть, Понтий Пилат не был плохим, я определенно думаю, что он и руки умыл потому, что был хорошим, а кто посмеет сказать, что он был хороший и оправдать его?

Тут Власов опять вернулся к началу, спросил меня, наклоняясь через стол, но это был не вопрос, а ответ на мои слова о необходимости осудить немцев. «Ты знаешь», — спросил он, — «как нам выразить себя, и не дать спустить курок пистолета, приставленного к нашему виску, и защитить наше дело, и защитить наших людей? Если знаешь, так скажи, не таи про себя».

Нет, я этого не знал. Легко сказать — нужно протестовать, осудить, наказать, но вот, Власов спрашивает — как? Теперь я думаю, что в тогдашнем нашем положении не было и не могло быть ответа на этот вопрос, и Власов, спрашивая, скорее всего не первого меня спрашивая, знал, что ответа нет.

Я опять заговорил, что мы всё же должны наложить на наше дело печать основной идеи — мы, мол, были голосом народа, выражением его воли, и если мы не всё выразили и не всё сделали, что нужно, то это потому, что мы находимся в страшных условиях в стане врага. Власов согласился со мной, сказал: Мы не всё можем сделать и не всё выразить, но мы должны начать эту тяжелую работу в надежде, что придут другие люди, расширят они рамки всего нашего дела, и им не нужно будет останавливаться перед осуждением народоистребления, как останавливаемся мы, и они придадут освободительному делу тот размах, который мы не можем придать.