Боги молчат. Записки советского военного корреспондента

Прилетели утренние гости — голуби; они заглядывали к нему через стекло окна, через прямоугольники тяжелой решетки. Марк покрошил хлеб на стол, открыл окно и отошел к двери. Птицы бесстрашно протиснулись через решетку, перепорхнули на стол. Но тут с шумом влетел Яростный. Поразительно, как он не разбивается о прутья решетки, когда вот так, молнией, врывается в камеру. Он не похож на других голубей. Те — откормленные, благообразные, медлительные, Марку они кажутся самодовольными буржуа, а он — худой, всегда взъерошен, агрессивен, готов к драке. Имя Яростный — от Марка, он его дал ему. Яростный с лёту атаковал голубей на столе, и те трусливо улетели. Он не клевал хлеб, а, сердито урча, чертил концами крыльев по столу и смотрел на Марка злыми красными глазами, как будто звал сразиться с ним. Когда он поднимал крылья, на его левом боку становился видным коричневый сгусток. Запекшаяся рана.

За спиной Марка звук ключа, повернутого в замке двери, и рычание Штокмана. Главный надзиратель — старый, низкорослый человек с свирепым выражением лица. Седые усы колодочкой. Одет в черный мундир с блестящими пуговицами. Так парадно он наряжается тогда, когда ведет кого-нибудь из арестованных в суд, в другое же время он бродит по тюрьме в коротких кожаных штанах и грубом пиджаке тирольского покроя. Тюрьма австрийская, но коридор, в котором находится камера Марка, называется американским. Американская охрана снаружи тюрьмы, а внутри — австрийские надзиратели с Штокманом во главе. Как всегда до этого, Штокман не вошел, а ворвался в камеру и тут же обрушил на Марка поток австрийской ругани с частым повторением слов ферф-люхте руссе — проклятый русский. Так бывает каждое утро. Старый надзиратель, по-женски взмахивая короткими пухлыми руками, ринулся на Яростного — они давние и закоренелые враги; Яростный вылетел за окно. Марка бил кашель. Он прижимал к губам ладонь, старался остановить отвратительное клекотание в горле. Остановил и спрятал руку за спину, но Штокман рванул Маркову руку, силой разжал кулак, увидел на ладони кровь и еще сильнее закричал, еще громче стал проклинать. Марк слушал, смотрел на Штокмана, и ему вовсе не был страшен крик старого надзирателя.

Привели грузного молчаливого арестанта, и он побрил Марка — бритву ему в руки не дают. Потом пошли вниз, Марк и Штокман. Остановились у тюремной кухни, и Штокман вынес стакан горячего молока. Марк хотел бы знать, полагается ему это молоко или Штокман являет собственное милосердие? Спустились на первый этаж, коридором дошли до железной двери. За нею другой, уже не тюремный коридор. Тут Марка ждал рослый американский военный полицейский. Штокман пробурчал Марку свое ежедневное ауфвидерзеен и вернулся за железную дверь. Марк, провожаемый американским полицейским, равнодушно жующим резинку, пошел вдоль коридора. На окнах не было решеток, но зато не было за ними и движущегося мира — от него коридор отгорожен матовыми стеклами. Навстречу попадались люди странно-нормального вида — выспавшиеся, отмытые, в отглаженной одежде. Марк торопился, хотел поскорее дойти до черного зала с катафалком стола. Ему было неловко в этом широком коридоре. Он как-то сразу видел себя всего, словно со стороны. Вот идет угрюмый человек, приковавшийся глазами к полу. На нем старый, многократно латаный пиджак с кожаными сердцами, нашитыми на локтях, очень широкие брюки, то и дело сползающие, так как ремня у него нет, чтобы держать их на месте, горные, железом окованные ботинки, которые, как ни ступай, всё равно издают грохот и оставляют царапины на навощенном полу. Его ввели в зал, закрыли за ним дверь.