Свет в ночи [(о «Преступлении и наказании») Опыт медленного чтения]

Однажды, в годы гражданской войны в Испании, мне попалось в газете извещение о том, как настроенные гума­нистически мадридские революционеры захватили семью какого-то испанского помещика и приговорили ее к растре- лу. Пятилетний мальчик, сын помещика, умолял республи­канских судей пощадить его и предлагал им в подарок свою любимую игрушку — плюшевого зайчика. Однако социаль­ная справедливость превыше всего, и, во имя ее, мальчик был расстрелян. Когда я прочитал это, первым моим движе­нием было погрозить небу бессильным кулаком. И только очень постепенно, мучительно медленно зародилась, созрела и укрепилась во мне не головная, а сердцем выстраданная мысль, что этот испанский мальчик и есть живой и неопро­вержимый символ ежедневно нами распинаемого Христа. На­прасно думать, что распинание Сына Божьего длилось лишь до девятого часа, оно продолжается, и нет ему ни конца, ни краю.

Нет сомнения, что именно из таких мыслей и чувств, творчески интуитивно, исходил Достоевский, подставляя го­лову кротчайшей своей героини под острие топора. Убивая Лизавету, Раскольников, сам того не понимая и не ведая, глубоко забрасывал в себя некое озимое зерно. Только эта озимь была происхождения нездешнего, как и смертельная зима, оледенившая душу преступника. О подобной зиме можно было бы сказать словами великого поэта, что она, каким-то непостижимым для нас чудом, «греет сев для бу­дущего мира», особый сев, не скоро и не всегда превращаю­щийся в тучный колос — в кающегося грешника. Непосредст­венно из убийства Лизаветы зарождается и возникает для Раскольникова его, теперь уже неминуемая, встреча с Соней Мармеладовой, с крестовой сестрой убитой. И Соня скажет ему о Лизавете: «Она была справедливая, она Бога узрит». Соня с Лизаветой когда-то поменялись крестами. Соне и суждено было стать живым символом засеянного в Расколь­никова самим Богом нездешнего зерна — душевной частицы, представшей по смерти перед престолом Всевышнего, муче­нически погибшей Лизаветы.

Увидев Раскольникова, выбежавшего с топором из со­седней комнаты, «она задрожала как лист, мелкой дрожью, и по всему лицу ее побежали судороги; приподняла руку, раскрыла было рот, но все-таки не вскрикнула и медленно, задом, стала отодвигаться от него в угол... Он бросился на нее с топором; губы ее перекосились так жалобно, как у очень маленьких детей, когда они начинают чего-нибудь пу­гаться... И до того эта несчастная Лизавета была проста, за­бита и напугана раз навсегда, что даже руки не подняла за­щитить себе лицо... Она только чуть-чуть приподняла свою свободную левую руку, далеко не до лица, и медленно про­тянула ее к нему (топору. — Г. М.) вперед, как бы отстраняя его. Удар пришелся прямо по черепу, острием... Она так и рухнулась. Раскольников совсем было потерялся, схватил ее узел, бросил его опять, и побежал в прихожую».