Николай Вавилов. Ученый, который хотел накормить весь мир и умер от голода

В письмах между Петроградом и Саратовом Регель и Вавилов вели доверительную беседу о политическом будущем страны и о дальнейшей работе. Регель давно приглашал Николая Ивановича работать вместе в Петрограде, но Вавилов сопротивлялся.

Приглашение было ему по душе, но он чувствовал, что вынужден оставаться в Саратове из-за уже сделанных посевов озимых, «бросить которые на произвол я не могу». У него было много текущих дел – иммунитет растений, гибриды, ботанико-географические исследования, – и он считал, что сможет переехать в Петроград лишь в том случае, если получится продолжать как следует заниматься ими. «Боюсь, что я слишком свободолюбив в распределении своего времени»[95].

Оба хотели бы сосредоточиться на науке. Их переписка отражала мрачные мысли того времени. «Вы сомневаетесь в будущем, – отвечал Регель. – ‹…› Остается делать вид, будто ничего не случилось, и продолжать работу ничтоже сумняшеся, опираясь на то, что наука не только аполитична и интернациональна, но даже интерпланетна…»[96]

Конечно, Вавилов с ним соглашался. Наука была для него всем. Тем не менее ему было тревожно. «События идут теперь скорее, чем в трагедиях Шекспира, – замечал он. – Итак, с будущего года, если будем живы и если Содом и Гоморра минуют Петроград, несмотря на его великие грехи и преступления, будем двигать настоящую прикладную ботанику»[97].

У Регеля были свои переживания: «Что же касается нашей интеллигенции… они и говорят, и пишут красно и умно. Широта взглядов поразительная. Эрудиция большая, но… нет реальности. Ко всему конкретному относятся враждебно. ‹…› Стремятся объять необъятное и к решительным, определенным заключениям не приходят. В решительный момент разговаривают, умно разговаривают, вместо того чтобы действовать; вечно какие-то компромиссы и полумеры, чем и воспользовались г.г. большевики. ‹…›

Мы и проиграли, побеждены. ‹…› Опростоволосились».

«Неизвестно, – продолжал Регель, – выйдем ли мы с Вами живыми из этого хаоса. Это особенно сомнительно относительно меня, так как я не пойду на компромиссы. Но пока что – будем делать свое мирное дело, никакого отношения к политике не имеющее. Авось нам удастся остаться в тени незамеченными и в конце концов выплыть на сухой берег. Поживем – увидим»[98]. Регелю недолго довелось пробыть свидетелем военного коммунизма, которого он боялся и который презирал. Зимой 1920 года он заразился в поезде сыпным тифом и скончался – один из трех миллионов россиян, чьи жизни в годы Гражданской войны унес тиф.