Жанна – Божья Дева [litres]

То, что было казённого в рвении Реабилитации, приносило свои плоды: когда её хвалили, то «ради чести короля», представления не имея о том, какое «хождение за Граалем» могло начаться для французской монархии в Шиноне и в Реймсе в 1429 г. Франция Декарта и Людовика XIV такие путешествия забыла давно.

Мистерию, которую забыли почти совершенно и совершенно перестали понимать, нетрудно было обратить в балаган. В середине XVIII века при всех просвещённых дворах Европы много смеха вызывала книжка модного французского писателя г-на Вольтера, презабавно описывавшая похождения девицы, якобы посланной Богом для спасения трона. (Простой народ таких вещей в то время ещё не читал.)

Смех убивает то, над чем смеются, однако не всегда. «Орлеанская Девственница» Вольтера немало поспособствовала крушению божественного права монархов, превратившегося в удобную фикцию. Но она не могла убить Жанну, давно убитую и навеки живую. В каком-то смысле она даже вновь привлекла к ней интерес.

XVIII век не знал о ней, в сущности, ровно ничего, до такой степени, что пасквиль Вольтера сегодня почти даже не кажется оскорбительным: он написан как бы вообще не про неё. Правда, Шиллер почувствовал тут что-то, чего уж вовсе не мог разглядеть «величайший из посредственных умов»; но и в «романтической трагедии» Шиллера совершенно невозможно узнать исторический образ девочки, молившейся в часовне над Гре и сгоревшей на руанском костре.

Революция низвергала её памятники и едва не уничтожила её последние реликвии – письма с её подписями, – а контрреволюция её, в общем, побаивалась. В эпоху Священного Союза и увлечения Средневековьем роялистский идеолог виконт де Шатобриан, прославляя христианские традиции Франции, лишь один раз, мимоходом затронул этот эпизод.

Но прогресс шёл вперёд, и разум, торжествуя, предлагал объяснение всех вещей в новой системе, основанной на этот раз на законах эвклидовой геометрии и «классической» механики. Между тем на заре европейского рационализма неграмотная девушка заявила всей Сорбонне, что «в книге Господа моего есть больше вещей, чем в ваших». Потомкам богословов Сорбонны, отдалённым, часто уже не помнящим родства, и однако прямым и доподлинным, необходимо было кончить это «дело», этот процесс, затянувшийся в веках. Как писал ещё Монтескьё, «для факта подобного рода» надлежало иметь подходящее «объяснение», «так как разум и философия учат нас с недоверием относиться к тому, что так шокирует их обоих».

Стремление рационально всё объяснить в XIX веке оказалось, однако, гораздо больше, чем в XVII 1-м, связано старым оккамовским принципом фактического изучения вещей. Чтобы придать окончательную ясность этому «делу», «так шокирующему разум и философию», XIX век должен был взяться за первоисточники. Тогда рухнули все постройки, нагромождённые вокруг неё за четыреста лет. И за ними открылось созданное руками тех, кто её ненавидел, несравненное, неоспоримое, кристально чистое и насквозь пронизанное тайной свидетельство Руанского процесса. И не только оно: с каждым вновь обнаруженным документом из-под пластов, нанесённых тупоумием или сознательной клеветой, всё отчётливее вырисовывался образ лучезарной девочки, совершенно человечной и совершенно Божией.