Жанна – Божья Дева [litres]

В апокалиптический день – канун 22-й годовщины Руанского костра – напрасно толпы греков бежали к форуму Константина, куда ангел Господень, по преданию, должен был принести меч для изгнания ворвавшихся турок: ни ангела, ни меча уже не могло появиться. Для спасения всего христанского мира ангел с мечом приходил; но, оказавшись «весьма простой и кроткой девочкой», был христианским миром сожжён на костре.

Приход «ангела» был не чем иным как восстановлением реального, живого общения с Богом, которого жаждало позднее Средневековье. Но в этот звёздный час истории Европы французская монархия усомнилась в действии силы Божией и, усомнившись, отдала Дочь Божию на мученичество. Церковь же видимая – применяя ещё раз формулу Хомякова, – «отказалась служить выражением Церкви невидимой», отреклась от того, что она «одно и то же с Господом»; мучая душу и сжигая тело Дочери Божией, она перестала быть каналом, через который животворящее начало должно проникать во всё сущее, и стала средостением между Богом и человечеством.

Восстановить же чистоту Церкви – т. е. осуществить ту миссию, которой от неё ожидали, – французская монархия теперь уже не могла именно потому, что, предав Дочь Божию, она сама не удержалась в реальности богообщения. Для того чтобы соборная реформа XV века удалась, её нужно было вести по-жерсоновски, т. е. сначала выкинуть в окно рационалистические абстракции и склониться перед реальным присутствием Божиим в явлениях духа и силы. Но не бывшим же руанским судьям, хотя бы и перебежавшим в лагерь монархии, было войти в эти «объятия объединяющей любви». А без этого всё свелось к организационным вопросам и кончилось страшной, но безрезультатной руганью. Сами «галликанские вольности» становились беспредметными, потому что и их основанием могло быть только ощущение действия Святого Духа, иначе, чем в Римской Церкви, определяющее взаимоотношения клира и мирян, – т. е. в конечном счёте всё то же общее для Жерсона и Жанны ощущение «суверенности Бога» в живом и свободном общении с Ним.

Поскольку же рационалистическая абстракция и механическое единство не были преодолены внутри Церкви, для огромных творческих сил Европы возможность свободного развития оставалась ещё только вне Церкви. В том самом 1431 г., когда горел руанский костёр, по Италии прогремел манифест новой, отпавшей от христианства европейской культуры: «De Voluptate» Лоренцо Балла. Сожжённая в Руане Дочь Божия «не могла ничего без помощи Божией»; Ренессанс стремился доказать, что человек всё может сам, он искал спасения в бегстве от Бога. Перенимая рационализм, выработанный самой Церковью, он спешил освободить его от пережитков христианства и утвердить самобытность человеческого разума как верховного мерила всего сущего.