Жанна – Божья Дева [litres]

В действиях власти справедливым казалось решительно всё. В самые первые годы XVI века случилось – в первый и последний раз в истории Франции, как остроумно и верно отметил Бэнвиль, – что население устами Генеральных Штатов благодарило правительство за справедливость налогов.

В одном блестящем пассаже Эмбар де Ла Тур, пожалуй, лучше всех подвёл этот изумительный итог: «Французская монархия не была деспотизмом. Она не желала им быть; король считал себя связанным прежде всего своей присягой, своей совестью, вечными законами, которые предписывали ему его долг и делали его ответственным за его поведение. Но и нравы и факты не позволяли ей стать деспотизмом. Единство не было уравниловкой. Королевская власть не уничтожила, а дисциплинировала все социальные силы, которые, уравновешивая друг друга, уравновешивали и её самоё. Она находила и поддержку, и ограничение в этой иерархии классов и привилегий, в этом принципе наследственности, который объединял интересы нации с интересами династии, в обязательности общих законов и обычаев, в контроле гражданского духа, способного повиноваться, но не раболепствовать».

Франция конца XV века «не похожа ни на итальянские принципаты, ни на испанскую монархию; её идеал – быть управляемой, но не в тайне и не в молчании. Проницательные наблюдатели, как Макиавелли и после него Каносса, не обманулись на этот счёт. Первый определял королевство Французское как вольное государство, второй – как организованную нацию. Обоих восхищали во французской форме правления мощь без тирании, единство руководства при многообразии советов и, под покровом абсолютистских формул, непрерывность вольностей и непрерывность жизни».