Жанна – Божья Дева [litres]

«Этот знак просуществует тысячу лет и больше».

Пепел от сгоревшего тела был выброшен в Сену. «Таков был исход, таков был конец этой женщины», – торжествующе сообщали циркуляры, разосланные по Европе от имени Генриха VI. Но люди разошлись с рыночной площади в слезах – в ушах у них звучал «очень мягкий женский голос», произносивший слова всепрощения, и вместо звериных воплей, обычно вырывавшихся у сжигаемых, – моления и славословия святым и последние призывы «Иисус… Иисус!»

По словам одного из свидетелей Реабилитации, Кюскеля, англо-французский королевский казначей Жан Трессар, уходя со Старого рынка, сказал: «Её душа в раю, а тем, кто её осудил, место готово в аду». «Народ стал пальцем показывать на тех, кто был причастен к её смерти, и от них шарахался», – рассказывает Буагийом.

Конечно, в Руане нельзя было «показывать пальцем» открыто. На другой день после казни доминиканский монах Боскье (собрат Ладвеню и Изамбара) высказался где-то неосторожно, попал на доносчика, был арестован и предан инквизиционному суду «за пособничество еретикам». Бедный человек униженно просил прощения, говорил, что был пьян. «Принимая во внимание его раскаяние», его 8 августа приговорили к тюремному заключению «на хлебе и воде, до будущей Пасхи» (т. е. до апреля).

Эта внешняя обстановка и является, конечно, причиной, почему в самом Руане не осталось источника, в котором впечатление было бы зафиксировано сразу после казни. «Нормандская Хроника» Пьера Кошона (ещё раз: не путать с епископом!) обрывается как раз перед началом процесса, хотя её автор прожил ещё немало лет, – и само это молчание, может быть, симптоматично. На последних страницах у этого старого заядлого бургиньона тон начинает слегка меняться в пользу монархии, восстановленной Девушкой. Пьер Кошон был апостолическим нотариусом, т. е. коллегой Буагийома и Маншона, и личным приятелем последнего из них (это известно документально). И он, очевидно, побоялся при английской власти записывать то, что они ему рассказывали; а писать ложь уже не хотел. Приятель же его Маншон впоследствии, на процессе Реабилитации, про себя самого рассказал, что после 30 мая он месяц целый плакал и не мог успокоиться. Правда, он этим слегка как бы хвастался, хотя хвастаться ему явно нечем: полтысячелетия прошло, и люди над этим плачут, и следует надеяться, что будут над этим плакать до всеобщего воскресения и последнего суда.