Палаццо Волкофф. Мемуары художника

«В пополудни мадам Тоде[86] мне рассказывает: „Снова пришли художники и атаковали меня по поводу посмертной маски. Пассини, правда, отступил, но Волков причинил мне ужасные страдания своим бескомпромиссным суждением о том, что он назвал моим эгоизмом. Я попыталась заставить его замолчать и отказалась слушать все его протесты. Но когда вечером доктор Кепплер тихо и ясно сказал мне, что я поступаю неправильно, и что сама моя мать не поблагодарит меня, не говоря об учениках и друзьях, я уступила, и даже осталась при процессе формовки слепка, но, тем не менее, ничего не сказала матери об этом“».

Должен признать, что это описание меня не удивило. Несмотря на просьбы Кекуле завершить рассказ для подробной статьи, которую он хотел написать для «Ежегодника Рихарда Вагнера», я не ответил на его письма. Обещание, даное графине Волькенштейн, было слишком недавним, и мысль о нанесении вреда здоровью мадам Тоде заставила меня молчать. Теперь, когда я пообещал написать свои «Мемуары», чтобы удовлетворить просьбы моих друзей, думаю, что важно заново припомнить факты, которые, возможно, заинтересуют вагнерианцев. А история, только что рассказанная о маске Вагнера, имеет, по крайней мере, то значение, что она абсолютно правдива.

Историю эту я описал спустя два-три дня после того огорчительного посещения дворца Вендрамин, — в письме, которое намеревался отправить баронессе Икскуль, но по той или иной причине так и не отправил. Это письмо всё еще существует, и именно это письмо теперь я хотел отправить Кекуле. Никто не может понять лучше меня всё то, что мадемуазель Даниэла должна была переживать в те минуты: не удивляюсь, что память могла бы подвести ее, когда она рассказала Глазенапу свои воспоминания.

Вовсе не объяснения Кепплера заставили ее изменить свое мнение, поскольку она слышала то же самое всё утро от Пассини, Рубенса и Бенвенути. Только когда она больше не могла оправдывать свой отказ желанием не беспокоить свою мать, она была вынуждена согласиться. И даже тогда она сделала это только при условии, что слепок должен принадлежать ей, т. е. что никто другой не должен обладать маской.

Из писем Кекуле фон Штрадоница, пытавшегося найти маску в 1911 году, видно, что никто за двадцать пять лет не смог ее для него найти. Мои обвинения ее в эгоизме, как мы читаем у Глазенапа, звучат весьма мягко, так как думаю, что обвинил ее во многих других вещах. Что касается молчания, к которому она, как ей кажется, принудила меня, то я всё еще продолжал спорить с Жуковским, когда она уже вышла из комнаты.