Палаццо Волкофф. Мемуары художника

Затем появился рыдающий Жуковский, со скрещенными на груди руками и склоненной на грудь головой. Мы пожали ему руки, не говоря ни слова. В тот момент меня поразила бесчувственность гондольера Момоло. Сидя небрежно в большом кресле, положив локти на колени и поддерживая голову руками, он глядел на нас с равнодушным, глупым выражением лица. Идеализированный Вагнером и его семьей, этот «гондольер Жуковского»[81], в глазах которого якобы видели что-то грустное и фатальное, предстал перед нами в тот момент таким, каким он был на самом деле — просто недалеким человеком. После нескольких минут мучительного молчания Даниэла, рыдая, покинула комнату, и Жуковский в нескольких словах рассказал, как они узнали о смерти.

Как обычно, семья собралась в столовой в ожидании Вагнера, который не вышел, так как приступ астмы удерживал его в своей комнате. Внезапный настойчивый звон колокольчика заставил мадам Вагнер вскочить из-за стола и побежать в комнату своего мужа. Когда она ушла, семья продолжала говорить и смеяться, и в тот момент они меньше всего ожидали появления рыдавшего слуги, объявившего, что маэстро умер.

Козима, обнаружив мужа без сознания, послала за доктором Кепплером, который прибыл уже после того, как пульс прекратился. Внезапный инсульт, удушье или разрыв сердца — кто знает? Он долго болел и несколько именитых врачей диагностировали болезнь сердца. Вагнер только накануне говорил со мной об этом и смеялся над тем, что для назначенных ему сеансов массажа хотели послать за знаменитой массажисткой из Берлина. Сам он думал, что его беспокоит желудок, и, по его словам, он больше не мог переваривать пищу как следует. В ожидании приезда массажистки, его массировал Кепплер, но он причинял Вагнеру боль. Когда же он, по обыкновению, ходил взад-вперед по своей комнате в черном атласном жакете, казалось, что ему больно было даже застегивать одежду ради опрятности.

Жуковский сказал нам, что Козима осталась в комнате, где произошла смерть, и что никто не осмеливался туда войти, даже доктор, даже Даниэла. Таким образом, мы разделились, и все мы твердо решили, что на следующий день нужно сделать посмертную маску маэстро, поручив дело лучшему скульптору в Венеции. Пассини и Рубенс взяли на себя обязательство претворить этот план в жизнь.

Легко представить мое удивление и отчаяние, когда на следующий день я узнал от Рубенса, что бесполезно и думать о маске. Несмотря на все отчаянные просьбы Пассини, самого Рубенса и скульптора Бенвенути[82], который подготовил всё необходимое для работы, и, несмотря на мучительные дискуссии, продолжавшиеся несколько часов, ни Даниэла, ни Жуковский никому не позволили войти в комнату покойного и убедить Козиму уйти. Вся операция по подготовке слепка заняла бы всего двадцать минут; эти двадцать минут никто не смог добыть, и маэстро пришлось бы исчезнуть, разрушиться, не оставив ощутимых следов последних своих мгновений на земле, когда его тело всё еще напоминало живого Вагнера. Эта мысль мучила меня до такой степени, что, хотя я и сам был болен, решился взять лодку и отправиться во дворец Вендрамин.

Не входя в комнату, где находились плачущие Даниэла, Пассини и вся семья, я вызвал Жуковского в вестибюль, и мы начали разговор, длившийся, как минимум, два часа.

«Мы окончательно решили, — заявил он, — что посмертная маска не будет создана».

«А я, — ответил я, — говорю, что она должна быть».

«Нет, ибо легкомысленное удовольствие для людей, глазеющих на маску Вагнера, определенно менее важно, чем боль, которую должна будет перенести его жена Козима, когда ее уведут от усопшего».

Все это он повторил мне смиренным тоном, со склоненной головой, с блуждающими глазами, со всем упрямством своей природы — в высшей степени идеалистической, благородной, преданной, но слабой. Думаю, что сам я был настолько красноречивым, насколько мог, и, конечно, более бескомпромиссным, чем когда-либо.

«Разве Вы не понимаете мою мысль, Жуковский?» — спросил я. «Вы не осознали ситуацию. Вы берете на себя ответственность перед целым миром. Миллионы идеалистов — даже более идеалистичных, чем Вы сами — захотят увидеть черты того, кто принес им самое безмерное счастье. Вы забываете, что наслаждение, которое Вы считаете легкомысленным, происходит от чувства, берущего свое начало в бездонных глубинах человеческого сердца, и что это выражение интереса — как с интеллектуальной, моральной, так и, возможно, с национальной точки зрения — может иметь огромное значение. Вы забываете, что именно благодаря Вашему отцу была изготовлена маска Пушкина. Вы выиграете еще двадцать минут рядом с усопшим в печали, которая столь же мучительна, как вдали, так и вблизи от него. Через несколько часов бедную несчастную Козиму придется забрать силой. Она ничего не получит, а весь мир потеряет».