Боги молчат. Записки советского военного корреспондента

Тут у нас возникает опасение, что прочитает всё это человек, и скажет: откуда сие — лапти, домотканное полотно и прочее, что в старину бывало, а в наш век социализма и индустриализации немыслимо? Придется и на это ответить. Лапти не так уж и чужды соцстроительству, и они свое место в нем имеют. Люди дотошные могут установить, что в обширных планах госзаготовок и лапти не были обойдены, а заготавливали их, конечно, не на экспорт и не для того, чтобы в музеях показывать. Лапти вместо кожаной обуви выдавались сплавщикам на северных реках. В лаптях концлагерников водили. В сельпо кожаные сапоги купить было немыслимо, а лапти — пожалуйста. Следовательно, ничего удивительного нет в том, что дед Осип в лаптях был, так как нужно же еще иметь в виду и то, что Ручейково лежит в белорусской стороне, о белорусах же давно сказано, что они залезают на дерево босыми, а слезают обутыми, да еще пять пар обуви про запас имеют.

Марк с любопытством рассматривал деда Осипа — не часто такого встретишь — а тот улыбался, кивал ему головой, словно уже давно его знает.

«Вот и тебя Господь в Ручейково привел», — сказал он ласково, и ласка слов в полной и конечной мере совпадала с выражением голубых, на озерца похожих глаз. — «Господь ведь как, Он долго водит, но завсегда приводит».

Дед поднял руку, размашисто перекрестил Марка, и с тем ушел за свою перегородку.

Так начались те три дня, что проложили ясно видимую новую межу через Маркову жизнь. После, вспоминая эти дни, он дивился самому себе. Высоков, не говоря уже о деде Осипе, не оказывал на него заметного влияния. Это в самом Марке вдруг обнаружилось нечто двойственное, словно в нем жило два не примирившихся между собой человека, и один был близок к Высокову, а другой — прежний Марк с его прежними решениями. Эти два Марка боролись меж собой, а Высоков, словно зритель, подавал свой голос откуда-то со стороны.

Марк рассказывал Высокову о себе, но, странное дело, ему почти что нечего было сказать. Ну, водил отряд по лесам, попал в плен, в лагере был, тифом заболел, у доброй Ксении Павловны пристанище дали, и тут Залкинд его на ноги поставил. Рассказывал, а сам чувствовал, что здесь, рядом, мысль, которую он обязательно должен поймать. И поймал.

«Как хорошо, что я в Ручейково повернул», — сказал он. — «Мы найдем способ к своим перебраться. У меня есть некоторый опыт». Он подумал о маршале Щеглове, но не стал рассказывать. «Мы обязательно найдем способ перейти к своим».