Эпоха «дворских бурь». Очерки политической истории послепетровской России (1725–1762 гг.)

Но царь предпочитал действовать проще. Уже через месяц после вступления на престол, 25 января 1762 г., он приказал отозвать корпус 3. Г. Чернышёва из австрийской армии. Почувствовавший новую конъюнктуру командующий П. С. Салтыков доложил, что согласился на предложенное неприятелем перемирие, не дожидаясь указа из Петербурга. Такой рескрипт немедленно последовал; генерал М. Н. Волконский приступил к переговорам, завершившимся 5 марта подписанием перемирия. На этом война для России была закончена: границей становился Одер; прусские войска обязались не заходить в Речь Посполитую, а русские — в Силезию.

Салтыков ещё докладывал в Петербург о трудностях закупки лошадей для будущей кампании, выделке противником фальшивых рублей, невыплате армии жалованья за 1761 г. Но Пётр уже 18 февраля повелел Военной коллегии полностью укомплектовать людьми и лошадьми Померанский корпус Румянцева. Через неделю его командир, вызванный в столицу, получил предписание подготовить войска «к известному назначению» — впрочем, ни для кого не являвшемуся секретом. «Война с Даниею всегда была решённым делом», — утверждал тайный секретарь Волков;[1720] об этом же докладывали из Петербурга дипломаты с самого начала царствования.

Датскому послу в России указали, что от упорства в голштинском вопросе «могут крайние, но лехко ещё теперь упреждаемые, последовать бедствия». Бряцание оружием началось в то время, когда от имени русского императора его союзники получили декларацию (от 8 февраля 1762 г.), содержавшую отказ от «тягостных» обязательств по отношению к ним и намерение заключить мир даже ценой потери всех «приобретений».[1721] В конце февраля (ещё до официального заключения перемирия) в Петербург прибыл прусский посол и адъютант короля барон Бернгард-Вильгельм фон дер Гольц и взял процесс мирных переговоров в свои руки при полном одобрении императора.

У этой политики были сторонники. Честолюбивый Румянцев ревностно взялся за подготовку сулившего новые лавры похода и уже 31 марта рапортовал, что его полки «в готовое состояние к походу приведены», что было (как следует из его же позднейших рапортов) неправдой. Генерал, быстро постигший дух нового царствования, распорядился прислать в подарок царю барабанщика, который разные «прусские штучки» знает. Он же с беспокойством выспрашивал у «вселюбезнейшего друга» Волкова: правда ли, что «хотят меня отдалить от дальнего следования»[1722]?

Стремился в поход молодой гвардеец Семён Воронцов; его брат Александр, только что назначенный (в 21 год!) послом в Лондон, одобрял «столь благополучные начаты» нового царствования. По дороге к месту назначения его как важную персону приветствовали командующий Салтыков, король Польши Август III, штатгальтер Голландии. Сам Фридрих II «доволен сделать мне знакомство», сообщал дяде о блестящем начале своей карьеры юный дипломат, готовый «жизнью своею заслужить» столь высокую монаршую милость. Но и он отметил (и отписал дяде), что русская армия в Польше не получала жалованья восемь месяцев, а прусский король советовал не начинать войну в этом году, «ибо временем одним Дания уже изнурится».[1723]