Письма с Первой мировой (1914–1917)

Я не знаю, как же мне писать, чтобы ты почувствовала мое беспокойство за вас. Конечно, не в моем характере приходить в отчаяние раньше срока и laisser faire, laisser aller[493], громко при этом выражая свои чувства. Я прежде всего ищу выход там, где это возможно. Пока речь шла об отдельных невзгодах, я тебе не мог помочь никак: я тебе отсюда не мог найти ни квартиру, ни прислугу, ни прачку, ни обед.

И неужели тебе казалось и продолжает казаться, что всё это для меня маловажно! Грех, Шурочка, очень даже нехорошо. И ты ведь прекрасно, великолепно знаешь, что это не так, что я говорил и сравнивал с более существенным, единственным абсолютно важным и ценным – нашим единением, нашей семейной сплоченностью. Ведь это же основа всего. К чему же повторять всё те же старые слова, как будто бы ты меня не понимаешь? К чему ты хочешь казаться такой нечуткой?

Вот хотя я и писал, что на тебя не обижаюсь, но неправда, сейчас у меня даже слезы на глазах от обиды. Ей-богу, не заслужил. Ну к чему это, к чему? Как прошлой осенью ты утверждала, что я мало обращаю внимания на твои нравственные терзания, что не находишь ты в моих письмах отклика на них, – а я в это время переживал тяжелые дни крайней усталости, безверия, отчаяния, – так и сейчас ты находишь, что я не реагирую достаточно на твои материальные невзгоды.

А между тем и у нас с этой стороны далеко не благополучно. Но, как ты осенью не заметила и не отметила в письмах моего состояния, так и сейчас ты, конечно, не обратила внимания на то, что и нам тут кушать почти нечего, что мы отравляемся гнилой рыбой, и что цинга принимает всё более ужасающие размеры. Боже меня сохрани обвинять тебя за это. Ты просто слишком далека от нас, живешь в совсем другой обстановке. Я же много раз говорил, что вы там нас на фронте совсем, совсем не можете понять. Я это только констатирую и понимаю, а потому и не обвиняю, не требую иного.