Жанна – Божья Дева [litres]

Решение было тут же ратифицировано всеми факультетами и «нациями».

«Ваша испытанная мудрость, – писал Университет Кошону, – не перестаёт быть надёжнейшей опорой святой веры; ваша недремлющая опытность поддерживает ваше благое стремление к общественному спасению. Мужественный пыл вашего искреннего рвения в особенности проявился в полной мере… когда эта женщина, обычно называемая Девушкой, была передана в руки вашего правосудия… Да будет этот соблазн прекращён наказанием, достойным преступления… за каковые заслуги Князь Пастырей, без сомнения, вознаградит ваше пастырское благочестие венцом нетленной славы».

Шаги, предпринятые перед Сорбонной Кошоном, были поддержаны и особым посланием английского правительства. В ответном обращении к «государю нашему королю Франции и Англии» Университет благодарил «за начатое весьма благое дело в защиту нашей святой веры – судебный процесс против этой женщины, называемой Девушкой, против её соблазна и её преступлений, которые мы уже описывали многократно… Мы смиренно умоляем ваше высочество[30] о том, чтобы это дело было скорейшим образом доведено до конца, дабы народ, столь соблазнённый этой женщиной, был возвращён к доброму учению и к святой вере».

Руанским клирикам оставалось только присоединиться со спокойной совестью к решениям корпорации, организовывавшей и направлявшей общественное мнение не во французском только, но в западноевропейском масштабе. Заслушав доклад Кошона, многие из них высказались в том смысле, что теперь «дело можно закончить в один день». Было постановлено: увещевать её ещё раз, и если она будет упорствовать, закрыть дело и вынести приговор.

23 мая «в комнате близ её тюремной камеры» в присутствии судей, епископов Теруанского и Нуайонского и нескольких асессоров Пьер Морис подробно изложил ей решение Университета и затем обратился к ней с увещанием.

Маншон, Ладвеню и Изамбар говорят, что под самый конец процесса Морис состоял при ней на правах адвоката; по словам Ла-Шамбра, Морис её даже исповедовал и потом говорил, что «такой исповеди он ещё не слышал никогда, ни от богослова, ни от кого бы то ни было». Думаю, что это не просто выдумка. То, что Морис говорил ей в этот день, 23 мая, – без сравнения, самое сильное из всего, что ей говорили во время процесса, и било действительно по её самым чувствительным местам. Морис, в общем, должен был бы говорить именно так, если бы знал доподлинно, что эта девушка хочет жить только для Бога, и при этом считал бы, что заложенные в ней силы самой настоящей святости без Церкви пропадают зря, обращаются в нуль, но могут стать бесконечными, если она пожертвует всем, чтобы быть с Церковью.