Любовь в тягость [litres][L'Amore Molesto]

Теперь, когда мама умерла, мое тело словно бы приняло ее формы, она превратилась в меня – с коротко остриженными волосами и моими чертами лица. Из-за ненависти и страха я пыталась изжить из себя все, что унаследовала от мамы, выдернуть с корнем то, что связывало меня с ней на глубинном уровне: ее жесты, интонации голоса, свойственные ей движения, когда она брала стакан, пила из чашки, надевала юбку или платье; я ни за что не хотела, чтобы моя кухня хоть в чем-то походила на мамину и вещи в комоде лежали так же, как у нее. Я боялась мыться, причесываться и приводить себя в порядок так, как это делала она, и перенимать от нее предпочтения в еде, пристрастия, язык, ритм дыхания, я избегала жить в том же городе, где жила она. Необходимо было все изменить, перекроить, стать собой и оборвать всякую связь с ней.

Вместе с тем мне не хотелось и не удавалось поселить в себе и укоренить никого другого. Пройдет еще немного времени, и я уже не смогу иметь детей. Тогда ни одно человеческое существо никогда не будет отторгать меня с теми же болью, тоской и отчаянием, с какими я отторгала маму, не желая иметь с ней ничего общего лишь потому, что мне так и не удалось с ней сродниться. Не будет существа, которое стало бы частью моей плоти, – вот и не найдется места для разлада. До самого конца жизни я останусь наедине с собой, несчастливая и вечно неудовлетворенная своим сходством с Амалией, украденным у нее. То, что я своровала у ее тела, – ничтожно, сущий пустяк: нечто, растворенное у нее в крови, запрятанное глубоко внутри, в чреве, и еще – ритм ее дыхания. Все это я похитила и запечатала в своем теле, в клетках мозга, подчиняющихся непостижимым законам. Сущий пустяк. Мое так называемое “я” – всего лишь мыльный пузырь, наивная выдумка; природа распорядилась так, что все мы выходим из тела женщины, но как же мало я смогла перенять от матери! Никакого “я” не существует. И вот что меня озадачивало: было непонятно, ужасаться или радоваться этим новым мыслям и ощущениям, настигшим меня после ее смерти, когда она уже не могла ничего возразить.