Любовь в тягость [litres][L'Amore Molesto]

Хотя лучше бы он ушел, не дождавшись. Увидев меня, он вытаращил глаза и открыл рот, предоставив на обозрение свои редкие зубы, пожелтевшие от курения. Он был потрясен, но очень скоро им овладел гнев. Я не сразу поняла, почему. Потом все же сообразила, что причиной гнева стало мое новое платье. Я попыталась изобразить улыбку, чтобы пригасить злость дяди Филиппо, а еще – чтобы на время отогнать прочь осознание того, что мое лицо не принадлежит мне, что теперь у меня лицо Амалии.

– Что, платье сидит неважно?

– Да нет, как раз наоборот, – хмуро ответил дядя Филиппо, несомненно солгав.

– Тогда в чем же дело?

– А ведь мы только вчера похоронили твою мать, – со скорбью в голосе произнес он, причем явно слишком громко.

От обиды я хотела было возразить, что платье-то как раз с маминого плеча, но быстро спохватилась: такой ответ привел бы только к тому, что дядя Филиппо снова принялся бы ругать Амалию на чем свет стоит.

– Мне было до того горько и тяжело на душе, что я решила сделать себе подарок, – сказала я.

– Вы, женщины, по каждому пустяку горюете, – рявкнул он, похоже, не уловив, что этим “по каждому пустяку” противоречил самому же себе: ведь минуту назад он сказал, что мы едва успели похоронить маму, а значит, у меня была веская причина горевать.

Впрочем, на душе у меня было не так уж тяжело. Было ощущение, словно я заблудилась, потерялась где-то и не могу отыскать саму себя – сную туда-сюда, запыхавшись, суетливо, в рваном ритме плохо контролируемых движений, в спешке пытаюсь найти себя, тороплюсь, будто времени у меня в обрез. Чай с ромашкой наверняка снял бы мою тревожность, и вместе с дядей Филиппо я вошла в первое же попавшееся на нашем пути кафе – оно оказалось на улице Скарлатти; дядя Филиппо между тем говорил о своей жене, вечно о чем-то грустившей. Она была строгой, с твердым характером, работящей, заботливой, аккуратной и держала дом в чистоте, но всегда печалилась. Шагнув в замкнутое пространство кафе, я почувствовала, что задыхаюсь. Крепкий запах кофе, гомон посетителей и барменов вытолкнули меня наружу. Дядя Филиппо, сунув руку во внутренний карман пиджака, тем временем кричал: “Плачý я!” Я села за столик на тротуаре; город обступал со всех сторон: скрежет тормозов, запах надвигающегося дождя и бензина, мелкая поступь автобусов – они ехали не быстрее пешеходов, – спешащие люди, которые то и дело натыкались на наш столик. “Плачý я!” – уже не так бойко повторил дядя Филиппо, хотя мы еще ничего не успели заказать и я вообще сомневалась, подойдет ли к нам официант. Дядя Филиппо устроился возле меня и начал хвалиться: