Любовь в тягость [litres][L'Amore Molesto]

– В июле ей будет шестьдесят три, – сказала я. И потом солгала: – Но белье предназначалось не ей, а мне. Подарок ко дню рождения. Двадцать третьего мая мне исполнилось сорок пять.

– Здесь по меньшей мере пятнадцать подарков, – заметила девушка, пытаясь разрядить обстановку.

Как можно мягче и доброжелательнее я объяснила:

– Что и говорить, вещи чудесные, как раз на мой вкус. Вот только платье узковато, и трусы немного тесные.

– Хотите обменять? В этом случае понадобится чек.

– Чека у меня нет. Но все это куплено именно здесь. Неужели вы не помните мою мать?

– Увы. В магазин ведь столько разных людей приходит.

Я огляделась вокруг: женщины, не умолкая, возбужденно говорили на диалекте, громко смеялись; увешанные драгоценностями, они выходили из примерочных в одних трусах и лифчиках либо в купальниках – почти неприметных на теле, сшитых из леопардовой ткани, или золотистых, или серебристых, – выставляя на всеобщее обозрение пышные, изъеденные целлюлитом формы, в которые безжалостно впивались тонкие лямки; они беззастенчиво разглядывали свои бедра и ягодицы, поправляли уверенными ладонями грудь и, не обращая внимания на окружающих, принимали роковые позы, словно пародируя манекены. Загорелые, ухоженные, они красовались тут, чтобы потратить деньги и унизить нерасторопных продавщиц.

Совсем не таких покупательниц рисовала я в своем воображении. Казалось, будто мужчины, которые обогатились быстро и внезапно, выплеснули на этих женщин свои шальные деньги, погрузив их в эфемерную роскошь. И те вынуждены были барахтаться в ней, липкой и навязчивой, едва не переступая границу с порнографией и то и дело доходя до банальных непристойностей. Страдавшие от удушения сперва нищетой, а теперь роскошью, эти женщины пребывали в плену у города без надежды выйти из тюрьмы. Глядя на них и слушая их речь, я поняла, что они потеряли всякую чувствительность к пыткам. Их поведение по отношению к мужчинам, с которыми они сошлись, было именно таким, какое мой отец ожидал от женщин – и в частности от мамы, предполагая, что, стоит ему на мгновенье отвернуться, как жена опозорит его. И быть может, Амалии всю жизнь хотелось вести себя именно так: быть лощеной, игривой, раскованной и, нагибаясь, не придерживать пальцами вырез платья; сидеть, закинув ногу на ногу, – и не поправлять подол; смеяться без опаски; смело надевать на себя дорогие украшения; всем телом источать желание нравиться, посылая мужчинам едва уловимые, но недвусмысленные намеки и перешагивая границы пристойности.

На моем лице отразилось отвращение.

– Мама такого же роста, что и я, волосы с проседью. Причем заплетает она их так, как никто уже не делает, по-старинному. Она приходила сюда вместе с мужчиной лет шестидесяти, приятным, худощавым, с целой гривой седых волос. Красивая пара… Их нельзя не запомнить. Вот они все это и купили.