Письма с Первой мировой (1914–1917)
- Автор: Краузе Фридрих Оскарович, Краузе Оскар Фридрихович
- Год: 2017
- Язык: русский
- Год: Нестор-История
- ISBN: 978-5-4469-0168-5
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Письма с Первой мировой (1914–1917)». Краткое содержание книги:
Снова ставлю вопрос: какой процесс разрушения происходит в тебе? Ведь ты уже дошла до той последней черты, о которой я писал в том своем письме, которое ты не получила. Тебе почудились в нем суровые слова и упреки по твоему адресу, а оно было полно только горького недоумения. Я заставил себя считать твои письма только плодом временного подавленного настроения, хотя чувствовал инстинктивно, что в тебе происходит более глубокий процесс, несравнимый с прежними вспышками отчаяния. Процесс этот в основе своей мне непонятен. Я чувствую только, что становлюсь тебе всё более и более чужим. Мои слова до тебя не доходят, а если доходят, то в извращенном виде.
Ты пишешь, что не видишь, не чувствуешь ласки в моих письмах, тебе нужна ласка, тепло… В моих письмах ты ее не чувствуешь… Утерян общий язык. Мне кажется до невероятности диким писать это, но, по-видимому, это так. Почему? Не знаю. Ты не видишь отца нашей Иринки, не находишь своего мужа, ты видишь только гражданина… и гражданина, который осыпает тебя упреками и суровыми словами, пишет такие жестокие письма, что сам же не выдерживает и с волнением отдает их на почту…
Да, с волнением, Шурочка, так как я горестном волнении взывал: куда тебя доводит твой губительный анализ? До какой последней черты ты приближаешься? Опомнись! Во имя прошедших чудных мгновений, так много сулящих нам в будущем, во имя нашей Иринки, Шурочка, оставь свой анализ! Он разрушает, он не создает… Как же мне можно было не волноваться?..
Я не могу оправдываться, ведь ты меня всё равно поймешь превратно. Ты утратила доверие, ты ненавидишь меня порою… Я не могу говорить тебе теплых слов участия, ласки, – ты моей помощи не примешь. И я молчу, не могу говорить… Я так глубоко всегда верил в нашу семью, в ее будущность. Впервые я поколебался в своей вере… Не знаю, как ты меня встретишь по возвращении…
У меня в груди сейчас какая-то пустота, даже плакать не хочется. Состояние такое, как будто стоишь у разбитого корыта. Я выхода не знаю больше, ибо не могу учитывать всего, – ведь я тебя не понимаю, а мои слова до тебя не доходят. Где же выход? Ничего не знаю. Да мне сейчас и всё равно. Я устал бороться за свое счастье.
15.
П[уфешти], 19-го мая 1917 г.
Как тяжело мне писать тебе, Шура! Вот я получил следующее твое письмо от 6-го мая. Я не нахожу в нем моей прежней Шурки. Это какой-то совсем другой, почти чужой человек… Во всяком случае, человек, который со мной говорит как с чужим, далеким духовно, а не только физически. Не узнаю я тебя и не понимаю перемены, в тебе происшедшей.
Презирай меня за это, ты меня и так уж презираешь, ты меня уже ненавидишь… Никогда, никогда я не думал, что между нами возможно будет что-либо подобное! Я думал, что как ни тяжелы будут внешние обстоятельства, наше единение не может быть нарушено, наше доверие друг к другу безгранично… Я ошибся. И я не нахожу слов, не нахожу пути к твоему сердцу, твоей душе…
Ты мне пишешь просто, что тебе мне ответить нечего, что ты можешь писать только о том, что так или иначе касается Иринки. И ты просто перечисляешь всё то тяжелое, с чем тебе приходится сталкиваться, вплоть до возможности быть ограбленной в своей квартире. Это есть простое перечисление, это не желание со мной поделиться и сообща найти выход.
Прости меня, Шура, но даже и сейчас тот глубокий тяжелый кризис, который переживают наши отношения, волнует меня больше, чем возможность ограбления нашей квартиры. Что мне, в конце концов, личная твоя безопасность, недостаток или даже отсутствие мяса и хлеба, квартиры и прислуги, трудность найти бонну и т. д. по сравнению с крушением самого основного – мечты о сплоченной, единой, цельной семье!..
Разве я могу тут сравнивать! Пойми же ты меня! И разве Иринка не плоть от плоти нашей, разве ты можешь думать, заботиться о ней, о ее процветании и отделить эти думы и заботы от мысли о нашей семье, нашей общей жизни?! Ведь мы же неразделимы, неразделимы! И когда я в крайнем недоумении, с глубокой тревогой, с мольбой и надеждой задеваю в своем ответе эти основные вопросы, – то ты мне говоришь, что отвечать мне нечего, и перечисляешь: хлеб, мясо, молоко, яйца, квартира, бонна… Где же ответ?..
Разве я могу отрицать всю тяжесть внешних условий? Конечно, нет. Ведь мы тут тоже голодаем: хлеб затхлый, едим не каждый день полутухлую солонину и полусгнившую рыбу. Нет даже картошки. Цинга принимает ужасающие размеры, прямо косит. Я всё это знаю не хуже тебя и страдаю за вас. Но это всё в другой плоскости, сравнительно несущественно перед основным. Неужели ты меня тоже не понимаешь?