Магнолии были свежи (СИ)

Отбросив телефон в сторону, Мадаленна оперлась о туалетный столик и выдохнула. Так распускать себя — невозможно, еще чуть-чуть, так можно и с ума сойти. Всем людям суждено остаться в одиночестве — это непреложный закон мира, и нельзя так воспринимать все потери. Она ведь уже теряла до этого любимых, как бы цинично это не звучало, Мадаленна должна была привыкнуть к этому процессу. Тяжело дыша, она вышла в ванную и умылась холодной водой. Из отражения на нее глядела странная девушка — такой себя она еще не видела. В лице появилось нечто чужое, глаза смотрели не так угрюмо, но во взгляде появилась непонятная пустота, и как бы она не старалась придать лицу осмысленное выражение, ничего не получалось. Чем больше она смотрелась в свое отражение, тем ненавистнее оно становилось, и Мадаленна брызнула в стекло водой. Зеркало затуманилось, зеркальная Мадаленна расплылась. Надо было успокоиться, невозможно, чтобы каждая мелочь так сильно выбивала ее из колеи. Она приложила руки к щекам и почувствовала, каким горячими те были. Она вся была как кумач. «Не хватало только еще разболеться!» — прикрикнула на себя она и повернулась спиной к зеркалу. Платье было из белого тюля, с пышным бантом сзади и целым рядом пуговок сзади; как раз с этими пуговицами у нее не получалось и справиться. Промаявшись несколько минут, Мадаленна растерла успевшие затечь руки и посмотрела на часы — было полшестого вечера, оставалось прождать как-то еще тридцать минут.

Если бы она только могла как-то доказать свои чувства, если бы она могла хоть как-нибудь объяснить, что она чувствовала по отношению к этому чудесному человеку, и сколько всего он для нее сделал, тогда бы все было иначе. Но если бы Мадаленна принялась говорить, разговор получился бы сбивчивым — она от волнения могла и пары слов не связать, а если бы она приготовила монолог, то все стало бы напоминать театральную мелодраму. Нужно было как-то объясниться. Мадаленна судорожно ходила по комнате, постоянно смотря на часы и вдруг остановилась у письменного стола. Письмо! Конечно, она могла ему написать письмо. Их корреспонденция прекратилась с того момента, как они очутились в Италии, но ничто не мешало возобновить ее. Бумага нашлась не сразу, и в процессе она порезалась перочинным ножиокм, но даже не обратила внимания на боль и только приложила палец к губам, чтобы кровь не испортила белый лист. Слова садились на ровные линии сами по себе, Мадаленна ни разу не задумалась о том, что написать; она так и не села за стол, стояла, оперевшись о крышку бюро и быстро писала. Строчки выпрыгивали друг из-под друга, но она только шептала что-то себе под нос и не поднимала головы от бумаги. Когда часы пробили шесть вечера, Мадаленна выпрямилась и непонимающе посмотрела на дорогу — такси уже стояло у дома. Внезапное чувство одиночества задело ее, и она вдруг поняла, что одна в большом доме, что впервые в жизни она никому не нужна, даже Хильда не надрывалась на третьем этаже, выкрикивая ее имя. Но Мадаленне не было грустно и тоскливо; сама не замечая того, она перешла в то состояние, когда одиночество становилось затворничеством, и все люди начинали раздражать. Она вполне была готова запереться в этом доме навсегда, задернуть портьеры и жить так, как будто уже была и замужем, и успела овдоветь, будто все, что могло с ней случиться, уже случилось.

— Мисс Мадаленна, автомобиль ждет у входа. — послышался голос Фарбера.

— Спасибо. — ответила она.

И прислугу она тоже могла отпустить. Ей вообще не был нужен никто, кроме одного человека. А если она не могла быть рядом с ним, то предпочла бы и вовсе остаться одной. Мадаленна почти вышла из комнаты, когда вспомнила, что пуговицы на платье так и не застегнулись. Постояв у шкафа, она взяла мамин палантин из кашемира и накинула его на спину.

На улице было достаточно прохладно, но возвращаться за пальто Мадаленна не стала. Она быстро проскользнула в салон и уселась на кожаное сиденье. Адрес, наверное, сказала при заказе Фарбер, потому что машина сразу повернула в правильное направление, и ей оставалось следить за медленно проезжающими перед ней домами. Когда Мадаленна уезжала из Англии, вечер начинался еще в четыре вечера, и она постоянно жила в вечных сумерках. Теперь наступил апрель, и в шесть вечера даже еще и не темнело. Под белыми облаками синело небо и неспеша начинало наливаться розоватым, на западе города горизонт стал совсем светлым и напоминал цвет спелого персика. Прилетавшие стрижи пели свою привычную песню, и она, открыв окно, высунулась наружу. Такси мягко подкатило к университету, и Мадаленна, расплатившись, вышла наружу. Главное, ей надо было помнить, что здесь она была обычной студенткой, а мистер Гилберт — ее профессором, и больше между ними здесь ничего не было. Линда имела право вести себя как угодно, но только в стенах университета, дальше ее власть не распространялась. Мадаленна поправила палантин и неспешным шагом вошла в каменные коридоры. Собрание должно было проходить в библиотеке, и она услышала громкие голоса еще до того, как вошла в арку.