Магнолии были свежи (СИ)

В коридоре раздались шаги, и она застыла. Еще чуть-чуть, и она не уйдет от него никогда. Гилберт все еще держал ее в объятиях, когда дверь открылась, и на пороге появилась Линда. Мадаленна вздрогнула, но Гилберт ничего не сказал; он только вышел вперед и загородил ее собой. Линда хотела что-то сказать, но вместо этого быстро смахнула что-то с глаз и ядовито улыбнулась. Дверь закрылась, в коридоре послышался звонкий голос миссис Гилберт, и Мадаленна отстранилась. Она лихорадочно провела рукой по волосам и сдержала крик. Гилберт убрал выбившийся локон с ее щеки и снова поцеловал. Они могли выйти и рассказать всем, что любят друг друга и хотят быть вместе. Она почти видела это, но призрак Линды возник перед ней, и она вздрогнула. Мадаленна Гатри не была трусихой, но фамилия Стоунбрук позволяла это.

— Я всем сейчас расскажу, что я развожусь с Линдой. — тихо сказал он, и Мадаленна замерла.

— Не надо. Только не сейчас.

— Ты боишься? — удивился Гилберт, и она кивнула. Гилберт негромко рассмеялся. — Здесь нечего бояться, уверяю тебя. Но если не хочешь, — он поднял руки вверх, сдаваясь. — Значит, не хочешь. Ты уже собираешься уходить?

— Я слегка устала, хочу отдохнуть.

— Конечно, — он махнул рукой, и Мадаленна подошла к двери. — Я смогу позвонить вечером?

— Да. Эйдин, — она вдруг повернулась к нему и жестом попросила подойти ближе. — Я хотела сказать, что люблю тебя. — в полоске света она увидела, как он просиял. — И готова ради тебя на все. Если бы меня кто-то попросил отказаться от тебя ради твоего же счастья, — слова сыпались сами, и Мадаленна заметила, как он нахмурился. — Я бы это сделала. Правда, сделала бы.

— Мадаленна, — он было взял ее за руку, но она вывернулась и вышла в коридор.

— Позвоните мне, мистер Гилберт, и я обязательно отвечу.

***

Мадаленна бегом ворвалась в дом и так быстро поднялась в свою комнату, что смела счета, лежавшие на столе. Она замерла, когда вспомнила дневную сцену — неужели все это успело произойти всего за несколько часов? Если да, то этот день тянулся бесконечно. Пуговицы на лифе так сильно врезались ей в спину, что она с трудом переводила дыхание, но нужно было спешить, иначе Линда все разрушит. Мадаленна рывком стянула с себя палантин и подошла к бюро. Там все еще лежало вечернее письмо, и она даже не посмотрела на него. То, что она собиралась сделать, было гадким, подлым, она предавала Эйдина, но другого выхода больше не было. Все было очень просто, нужно, чтобы он ушел от нее, чтобы он оттолкнул собственными руками, а ведь это было так легко — оттолкнуть трусливую Мадаленну Стоунбрук, у которой не было ничего, которая боялась всех трудностей, стоило ей остаться одной.

«Любимый мой, дорогой мой,» — строчки первого письма попались ей под руку, и она почувствовала, как внутри что-то со звоном сломалось. Этот звон был таким приятным, мелодичным, красивым, таким же, которым звучали голоса в ее снах, выводившие: «Одна, одна, одна.» Мадаленна рассмеялась, звон был таким щекотливым, и хотелось смеяться, смеяться, пока вокруг не наступила бы темнота, и где-то вдалеке не появилось его лицо. Любимый мой, дорогой мой — единственный раз, когда она смогла так назвать его, и даже сейчас она не имела на этого права. Отказаться от мистера Гилберта — а разве она вообще могла иметь на него права? Если бы здесь был мистер Смитон, то она спросила его, что ей делать, если бы здесь была Аньеза, то она попросила бы ее обнять и сказать, что она со всем справится, что она имеет право на счастье. Но мистер Смитон был мертв, а Аньеза ее больше не любила. Отец где-то гулял, и даже дворецкий не показывался. Мадаленна Стоунбрук была одна, а Мадаленна Гатри исчезла в какой-то синеватой дымке. Мадаленна смеялась, смеялась, кружилась по комнате, потому что это было так забавно — заклятый круг снова сходился, и она теряла того, кого любила. Смех оборвался, когда она закашлялась и остановилась посередине. Если Мадаленна и сходила с ума, то нужно было все довершить до конца, прежде чем жизнь Эйдина превратится в ад, и он будет винить в этом ее.

Мадаленна зажала себе рот и побрызгала в лицо водой. Ноги подкашивались от усталости, но она не стала садиться за стол. Шариковая ручка замирала в руках каждый раз, когда она писала сухие, отрывистые слова. Внизу послышались шаги Фарбера, и Мадаленна отстраненно подумала — пусть дворецкий сам отнесет письмо, так Гилберт мог быстрее его получить. Строчки ложились одна за другой, но слез не было. Она писала твердой рукой и ни разу не сделала глупой ошибки. Когда последнее «Извините» было написано, она сложила листок надвое и положила в белый конверт.

— Фарбер, — она вышла на площадку и ухватилась за перилла, когда правая нога поехала по скользкому ковру. — Пожалуйста, подойдите.

— Да, мисс Мадаленна, — с готовностью отозвался дворецкий; его улыбка пропала, когда он увидел ее выражение лица. — Что-то случилось, мисс?