Палаццо Волкофф. Мемуары художника

Позже я позволил себе указать на это маэстро.

«Вы действительно думаете, что Моцарт сочинил ноты так, как они напечатаны? — сказал он. — В каждом издании люди позволяли себе изменять их по своему вкусу, а самого Моцарта нет».

Люди говорили, что у Вагнера был тяжелый характер, и даже тех, без кого он не мог обойтись, не миновали его неприятные, а иногда и чудовищные слова. Ходили слухи, что Иосиф Рубинштейн — самый милый и самый скромный человек, которого когда-либо производила природа, и без которого Байройт, вероятно, не существовал бы в том виде, в каком он есть в настоящее время, — всегда аккомпанировавший репетиции Вагнера на фортепиано, не имея больше возможности выдерживать капризы маэстро, покинул его однажды, и как будто навсегда. Однако через три года он вернулся, заявив, что больше не может жить без него. Руководитель балета в Дессау, Фрике, с которым я познакомился в Байройте, человек, совершенно незаменимый как импрессарио, признался мне, что он действительно не мог смиряться с этим: так неприятны были его отношения с Вагнером, что каждый вечер он изливал на бумагу всё, что пережил в течение дня. По его словам, он готовил книгу, которая должна была быть опубликована после смерти Вагнера; но когда я увидел Фрике после смерти маэстро и спросил его, где находится его книга и когда она будет опубликована, он ответил: «Никогда, потому что теперь мы понимаем, что он был душой всех нас».

Лично у меня не было неприятных моментов от общения с Вагнером. Надо признать, что он знал, как сильно я восхищался им. Не я ли однажды сказал ему, сидя рядом с ним за ужином у княгини Хатцфельдт, как поражен тем, что сижу рядом с человеком, которому я был обязан такими огромными радостями, тогда как он мне ничем не обязан. «К сожалению, — ответил он, — утех, кто это понимает, нет денег».