Замок на Ниболт-хилл (СИ)

— Вроде того.

Нахмурился. Он что, пытается над этим подшутить?

— А тебе сколько было? Тринадцать?

Сам знаешь, сколько мне было.

Но в ответ кивнул. Роберт сел рядом на корточки — отзеркалил его позу с рукой на колене. Только вместо рукава Джорджа положил другую ладонь ему на плечо.

— Слушай. Ты не сделал ничего ужасного. Кому в тринадцать хочется сидеть с восьмилетним братом?

— Речь не о том, — буркнул Билл.

— Хорошо. Объясни мне.

— Если бы я не дал ему деньги и не сказал пр-роваливать, ничего бы не было.

— Ну вспомни себя в восемь лет, — Роберт развел руками. — Дети не умеют сидеть на месте. Такое могло произойти с кем угодно и когда угодно.

— Но я…

— Ни при чем, — перебил он. — Знаешь, сколько раз я посылал Беверли на хер, когда она меня доставала? Конечно, я не горжусь этим. И тоже загнался бы, если бы с ней что-то такое случилось, но это вина только мудака-водилы.

— Тогда п-почему ты не говоришь, что чувствовал мой отец?

— Откуда мне знать?

— Ты же был на его месте в в-воспоминании, — объяснил Билл. — Как я — на месте Энди.

Роберт смотрел прямо в глаза — почти до неловкости открыто — и руку с предплечья не убирал. Научиться бы такому взгляду.

Практики не было. После смерти Джорджа ему редко в глаза смотрели.

— Я ничего не уловил, — ответил Роберт. — Вот и все.

Билл отвернулся. Глянул на Джорджи — тот улыбался призраку в окне пустоватой улыбкой.

К горлу подступил ком. Три года его скатывал — из злости, вины, обиды.

А Роберт? Лицемер, блин. Убеждает его в том, во что сам не верит.

— А что насчет Энди?

— Не сравнивай. Мы — взрослые люди. Ты был ребенком. Нужно уметь себя прощать.

— Ты же себя не пр-ростил.

— Не представляешь, сколько дерьма я простил себе за всю жизнь.

Но этого было недостаточно?

— И что? Ты в его смерти даже косвенно не в-виноват.

— Не переводи тему. Мы говорим о…

— Да хватит! — почти выкрикнул Билл и стиснул кулак. — И нормальный у тебя характер! З-заладил, что никто тебя не выносит. Только об этом и говоришь. Но это же не пр-равда.

Роберт мотнул головой, моргнув. Качнулись у бровей кончики зачесанных прядей.

— Я не понимаю. Ты меня сейчас похвалил или наорал на меня?

— И то, и то.

— Ясно, — он улыбнулся. — Тогда послушай. И не перебивай, пожалуйста. Если я тебе нравлюсь, значит, мое мнение тебе важно, так?

— Так, так.

Ладонь сползла с плеча. Роберт тепло сжал его кулак — чтобы расслабил руку.

— Допустим, ты сказал Джорджу свалить, — заговорил он. — Чем бы все кончилось, если бы не та машина? Малец вернулся бы домой с шоколадом на лице, — Роберт поднес руки к губам, чтобы изобразить заевшегося восьмилетку, размазывающего сладости по щекам. — Довольный. И благодарил бы тебя. Рассказывал бы, что ты — лучший на свете брат.

У самого уголки губ приподнялись от этих гримас.

— Я же прав? — спросил Роберт.

— Но было п-поздно. Почти вечер. И я не проследил, что он поехал на велосипеде. А если бы его п-похитил какой-нибудь маньяк, и Д-дж-джорджа печатали бы на объявлениях, а…

— Билл, прекрати! — он легко хлопнул по руке. — Откуда ты мог знать, что Джорджу придет в голову взять велик? Ну вспомни хотя бы меня. Я сам удивляюсь, как дожил до восемнадцати. Родители даже водили меня к психологу и пытались запирать дома, чтобы спасти меня от моих выходок. Если бы я умер, сам был бы в этом виноват, но родители винили бы себя. Понимаешь, как это работает?

Билл качнул головой. Не соглашаясь, не возражая — будто пытался проверить, улеглось ли там что-то из этих мыслей. Не выскребешь ведь за ночь словами-лекарством то, что отравляло три года.

Роберт обхватил его локти. Словно объятья помогут не разлететься словам. Прижгут края царапин, зарубцуют мелкие порезы.

Наверное, странная картина.

Как смотрелись бы три года назад? Втроем, на этой сероватой улице со стыдливым туманом по углам.

Тринадцать — это когда ты только наигрался в ковбоев и индейцев в Пустоши. Почти семнадцать — другое дело. Может, в клубы и на концерты пока не пускают. И рановато выкручивать эротическую акробатику на чьей-то паутине. А может, и нет. Многое изменилось за три года. Вроде как пора о своем будущем думать.

До этой ночи не поверил бы, что будущее у него может быть.

Словно три года боялся сходить к дантисту, а потом приполз на трясущихся ногах, с потными ладонями и спокойно полечил зубы с анестезией.

Болело, конечно. Иногда задевало нервы и проходилось по живому. Но не так, как он себе представлял.

Билл встал, утирая нос.

Потемнело. Уже не по-вечернему.

Перед домом к обочине приник автомобиль — «Понтиак», возможно. Отец учил его маркам, когда был не старше Джорджи. Они шли по улице, и папа спрашивал — а эту назовешь? а у этой какая мощность? Так наловчился. Необычные модели в Дерри попадались редко.

— Это твоя? — догадался Билл.

Роберт хлопнул по карману пиджака и достал ключи. Провернул на пальце, словно чтобы оттянуть момент. Как если прощаешься с кем-то и думаешь, сказать или нет то самое зудяще-важное, что давно кислит в горле, гложет, нагнаивается там. Доверить?