Почти все, что знаю о них

До войны в нем было пять мужчин. Они сами чинили крышу, заменяли старые доски крыльца, привозили со склада и кололи у сарая дрова, весной копали огород — муж и два сына тети Пани, отец и дедушка Тани. Таня помнила только отца. И то смутно и больше со страхом, хотя ей очень хотелось полюбить его.

Тети-Панины мужчины работали в типографии, недалеко от дома. На войне они все погибли в последнем — сорок пятом году. Дедушка и отец Тани были учителями в школе, где после войны стала учиться Таня.

Дедушка был старый, носил пенсне, в гражданскую войну был писарем при штабе, стрелять толком не умел, но в сорок первом ушел в ополчение, был убит под Москвой.

Танин папа никогда не видел Танюшу. Он уже воевал, когда она родилась. Потом пропал без вести. Только после победы мама нашла его в госпитале, в Средней Азии, — после тяжелого ранения в голову он ослеп, часто терял сознание, почти ничего не помнил. Мама привезла его домой, и ему стало лучше. Он научился ходить с палкой, но все время звал: «Татьяна, Татьяна!» И Таня брала его за руку, выводила на улицу, садилась с ним рядом на скамейку у стены дома, и отец, откинувшись к стене, нагретой солнцем, как на спинку дивана, сидел, и солнце сквозь зеленые ветви тополей освещало его слепое лицо, короткие, ежиком подстриженные волосы серебрились над неровным багровым шрамом. Отец молчал и все время улыбался, как будто хотел скрыть, как ему больно, но даже Таня видела, что ему больно. Поэтому ей хотелось, чтобы он отпустил ее руку и она убежала бы играть к ребятам, туда, где они всегда собирались, — у дома тети Кали, напротив, на той стороне улицы. Но отец крепко держал ее руку. Мимо проходили соседи, и все осторожно здоровались с ним, как будто он засыпает, чтобы не мешать ему: «Здравствуй, Николай… Здравствуй, Коля… Здравствуйте, Николай Константинович…» И отец всем кивал головой, и всем отвечал, и всех в ответ называл по имени или по имени с отчеством — и ни разу не ошибся.

Выходила бабушка, мама отца. Она забирала его руку у Тани, и Таня с легким сердцем бежала к ребятам. Бабушка оставалась. Грела холодную руку сына своими маленькими, теплыми, мягкими руками, наклонялась к ней, гладила и целовала ее, молча, пока соседи или редкие прохожие не видят, и горькие слезы текли по ее дряблым щекам, а она только сжималась вся и старалась не дышать, не вздрогнуть, не обнаружить перед Колей своих слез. И он, наверно, хотел показать, что все не так страшно и он не видит ее слез, улыбался, нервно стучал начищенным до блеска сапогом по асфальту, губы только дрожали и над верхней губой выступали крупные капли пота.