Мужество любви [Автобиографический роман]

Милиционер улыбнулся, козырнул:

— Доброго пути!

…На следующий день, перед отъездом в Москву, Яшин появился в издательстве. Подписал гравюры к «Земле богатырей». Вместе пошли по Невскому. Вспомнили вчерашнюю ночную прогулку.

— Стеною двигались! — смеялся Яшин. — Так и полагается!

Вечерело. Фонари еще не зажглись. Ослепительно искрился снег по краям тротуара. Из серой полумглы выступал у Казанского собора памятник Барклаю-де-Толли. У полководца суровое лицо, костюм военачальника 1812 года, правой рукой он придерживает полу широкого плаща, а в левой, слегка отведенной в сторону, держит фельдмаршальский жезл.

— Видишь Барклая? — Яшин дотронулся до моего плеча. — Разве он не олицетворение боевой мощи России?.. Как тут не вспомнить Пушкина «…Сильна ли Русь? Война и мор, и бунт, и внешних сил напор ее, беснуясь, потрясали, — смотрите же: все стоит она!..»

— Эти строки прямо относятся и к сегодняшнему Ленинграду, — вслух подумал я. — Все вынес, все пережил, стоит навечно!

В людском потоке мелькали лица, шинели, кофты, ушанки. И вдруг — внезапный вскрик:

— Саша!

В грудь Яшина уткнулась женская головка в платке.

— Ты?! — воскликнул он.

«Бог ты мой, ведь это же Аня Рожавина!» — я изумленно вскинул на нее глаза.

— Полтора года о тебе, Саша, ни слуху ни духу!..

Заметила меня.

— Борис Александрович?! Какая встреча!.. Опять, точно в сказке!

И снова — к Яшину:

— Друг мой, где же ты пропадал?

— Как где?.. На войне… А ты откуда взялась, Аня, Анечка?!

— В командировке здесь, из Киева… Жизнь бросает из угла в угол. Работаю в украинской комсомольской газете… Папину квартиру возле Нарвских ворот заняли две семьи… Ты о себе, о себе скажи!.. Сашенька, ведь я измучилась неизвестностью!

— Я — что!.. Я — в строю. Вот у Бориса Александровича, он здесь директором отделения «Молодой гвардии», выходит мой сборник стихов… Вообще же, Аня, моя жизнь, как и твоя, тоже полна превратностей. Чувствую, все больше и больше забирают у меня время мелкие личные дела. Семья и поэзия!.. Семья при таком сопоставлении должна быть вроде на втором плане. Пока не получается… Злата вот-вот должна родить…

— Что?! Опять ты… тебе будет трудно… — едва проговорила Рожавина.

— Нелегко… Все же думаю приняться за поэму об инвалиде войны. Замысел выношен. Скорей на бумагу!

— Да-а… — рассеянно протянула Аня. — Ты все дальше и дальше… от меня!

Оглянулась по сторонам. Увидела подходивший трамвай.

— Прощай, Саша!

Он схватил ее за руку.

— Аня, подожди!.. Где остановилась?

Она вырвалась из его цепких пальцев и, не ответив, побежала, вскочила в трамвай.

На Невском зажглись фонари. Под защитными щитками. Конусообразные лучи света разгоняли мрак.

Яшин смотрел вслед убегавшего со звоном трамвайного вагона, смотрел как в Сталинграде на уходившую тогда Аню, окутанную дымом, солнцем и огнем. С грустью промолвил:

— Где теперь ее найдешь? Ленинград не хутор Елхи… А надо было бы помочь ей с квартирой…

Читатель! Написав эти строки, я не в силах уйти от нахлынувшего воспоминания…